По телу разливалось странное тепло, текло по жилам, устремляясь к голове, сосредотачивалось в глазах, жгло, и вскоре Вель понял, что не чувствует больше ни рук, ни ног, не слышит звуков и не видит даже лица Селены, только ее глаза. Летит в них, падая, и медовые радужки оборачиваются стенками золотистого колодца, которые сливаются в поток янтаря, проносясь мимо. А на дне непроглядной тьмой распахивается зрачок…
Пустота, черная и непроницаемая, затапливает разум сразу со всех сторон, хотя никаких сторон тут нет, нет ни верха, ни низа. Черно и гулко, хотя нет звуков, горячо и холодно, хотя нет чувств.
И вспыхивают огненные нити, текут, сплетаются, пересекаются в пламенеющую паутину, и на каждом узелке горят искры. Сеть оплетает разум, жжется, мерцает, словно дышит, как живая. И каждая ниточка, вплетаясь в другую, соединяясь желтыми огоньками и натягиваясь струной стремится в одном направлении, хотя никаких направлений не существует…
И в центре, и по бокам, и повсюду сразу сияет гигантской звездой сердце этой паутины. Изначальным узлом, из которого исходят все огненные нити, чтобы в него же потом и вплетаться. Трепещет, разбрасывая подле себя пламенные искры, исторгая их и втягивая обратно, в свое жерло…
Вель смотрел на это, видел и не видел. Глазам было больно и горячо, будто под веки залили смолу, но век не было, и отвернуться было нельзя, ибо тела не было тоже, только воспаленный разум, который заглядывал сам в себя, как уроборос, сворачиваясь бесконечным кольцом, вдыхая и выдыхая покой холода и буйство пламени, и пожирая свою суть, схлопываясь, сосредотачиваясь в одной точке. И точка эта была ни словом, ни мыслью, но знанием…
Нестерпимый свет утягивал в себя обнаженный разум Велемира, будучи этим разумом, и не было спасения от этого света: не отдернуть руку, которой нет, не закрыть веки, которые все равно выжгло бы, не оставив даже пепла. Не было в этом свете ни прошлого, ни будущего, ни жизни и ни смерти, ни сна и ни пробужденья…
А потом все закончилось, тьма схлопнулась острыми ресницами Селены, и она отпрянула от наемника, падая на спину, закрываясь руками.
Вель выдохнул шумно, заморгал, чувствуя, как из глаз катятся почему-то холодные слезы. Под веками пекло нещадно и кололо, будто стекла толченого насыпали. Он наспех утер лицо ладонями, и ладони будто обожгло, хотя уже через секунду он понял, что кожа на его щеках все такая же прохладная после купания. Вскочил, кинулся к Селене.
Она еще корчилась на песке, терла глаза ладонями, из-под которых градом катились слезы, и Велемиру стало страшно. Он схватил ее запястья, отнимая руки от лица и… Выдохнул облегченно, встречая привычную зелень ее глаз.
— Ты как? — шептал он, легко поднимая ее на ноги и притягивая к себе.
— Я… видела, — она закашлялась надрывно, утыкаясь в его плечо, дрожа всем телом. — Не могу описать, но…
— Я знаю. Я тоже видел.
Селена вскинула голову, чуть не заехав макушкой ему в подбородок, но Вель уже пришел в себя, и тело проявило привычную, за годы жизни выработанную реакцию, избегая удара.
— Ты видел то же, что и я?
— Думаю, да. Только я совсем не знаю, что это было…
— Бессмертие, Велемир, — прошептала она одними губами, глядя на него неверяще, как на чудо-юдо, и он мгновенно понял, что ведьма права.
Понял, что сам знает это. Всегда, кажется, знал. Всегда бросался в бой, на вражеские мечи. Выносил побои от таких же, как он сам, пацанов и выплевывал собственную кровь, как прокисшее вино. Видел осколки собственных костей, ослепляющих белизной сквозь прорванную кожу. И никогда, никогда не боялся смерти.
Потому что ее нет.
Они вернулись к прогоревшему костру, когда на востоке уже занималась заря, и сели на траву бок о бок. Молчали и, не сговариваясь, рассматривали бугровщика, который, свернувшись трогательным калачиком, спал на еловых ветках сном младенца.
Глава 24
Небо ясное было, звездное, и Вадим пялился в него, не моргая, до слез из глаз. Земля под его лопатками, застеленная дерюгой, казалась жесткой и неровной, но он запретил себе ерзать и даже думать про неудобство. Лошадиное седло под головой тоже было далеко по мягкости от пуховой подушки, но Вадим строго одергивал себя. Ишь, изнежился…