Быстро завершена программа по технике пилотирования, назначен первый полет на воздушную стрельбу. Взлетел «Як» с конусом, за ним - я. Вот и зона стрельбы. Выхожу в атаку. Глухо рокочут пушки. Делаю второй заход. Только дал очередь - и конус «пополз», вся его хвостовая часть оторвалась. Что такое? «Наверно, - думаю, - порвался, и стрельбу придется повторить». Произвожу посадку. Борисов уже побывал у сброшенного «Яком» посреди аэродрома конуса. Подошел ко мне.
- Как стрелял?
- Первый заход нормально, а на втором только открыл огонь - и часть конуса оторвалась. Я перестал стрелять, и «Як» ушел.
- Все в порядке. Поздравляю! Не забыл, как стреляют. [53] В оставшейся половине конуса попаданий на две отличные оценки.
За стрельбами последовали учебные воздушные бои. Уже в первом бою Борисов дал полную нагрузку. Он применял все фигуры и заставлял меня действовать так, как в схватке с настоящим врагом. Бой длился не менее десяти минут и велся, как потом говорил Борисов, без всяких скидок. После последнего боя Лаврентий Порфирьевич с чувством удовлетворения заявил:
- Ну, Леонид Георгиевич, моя совесть спокойна. Ты снова готов для боя и, уверен, справишься с любым противником. [54]
До конца войны
Пришло разрешение перелететь в свой полк. Прощаюсь с товарищами. Даю газ и последний раз взлетаю с аэродрома, с которого я в 1941-1942 годах водил моих товарищей в бой на прикрытие «Дороги жизни» и города Ленина и который два года спустя стал для меня второй летной школой. Набрал высоту. Под крылом - курган у населенного пункта Выстово. Делаю традиционный почетный круг: здесь похоронены мои боевые товарищи. Беру курс на Ленинград.
Внизу раскинулись давно знакомые места. Ясный, солнечный день позволял хорошо различать каждый поселок, каждый мысок огромного Ладожского озера. Сколько раз я летал над этим районом, сколько боев проведено над Ладогой и ледовой трассой!…
Могучая машина быстро проносится над перелесками и озерками. Показался Кронштадт, а слева Петергоф. Здесь я прикрывал один из самых первых десантов, в котором балтийские моряки показали образцы отваги и мужества…
Вот и аэродром, на котором базировался мой родной гвардейский полк. Немного волнуюсь, заходя на посадку. Но машина приземляется нормально. Вижу: отовсюду бегут матросы, офицеры. Жду указаний, куда рулить. Показывают к небольшому домику. [55]
На радостях, что я у себя, в своей полковой семье, «дал газок» и покатил к месту стоянки. Народу собралось много. Командир полка - старый друг и боевой товарищ Герой Советского Союза Василий Голубев - помог выбраться из кабины. Конечно, обнялись, расцеловались. Старые друзья хлопают меня по плечу, пожимают руки. Я от волнения забыл вытащить из кабины свою палочку. Кто-то это заметил, и скоро она была у меня в руках. Эта теплая встреча, внимание товарищей взволновали до слез.
Для меня, оказывается, и домик приготовили. Стоянку для моего истребителя около него оборудовали, так что мне не надо было далеко ходить. Больше того, через несколько дней, когда товарищи заметили, что, забираясь в кабину, я часто соскальзываю и падаю, начальник штаба дивизии Петр Ройтберг поехал со мной в Ленинград, к секретарю Ленинского райкома партии. Тот направился с нами на завод «Красный треугольник». Секретарь райкома рассказал на заводе обо мне и вскоре принес большой пласт каучука. Этот каучук мотористы быстро приспособили к ботинкам, и я уже не скользил, поднимаясь в самолет.
Эту заботу и товарищескую помощь я чувствовал всегда и везде, и в большом и в малом. Все помогали мне осуществить главное в жизни: сражаться за свою Родину, за свой народ. Вообще мое возвращение в строй было победой не только моей личной - это была победа всех, кто помогал преодолеть испытания, которые выпали на мою долю в эти годы. Если бы не помощь советских людей, с которыми мне пришлось в этот период столкнуться, летать снова мне бы не удалось.
Мое возвращение в строй было обусловлено многими причинами. Я думаю, что главная из них та, что на моем трудном пути меня всегда поддерживали товарищи. В помощи гвардейцев, в поддержке часто незнакомых людей черпал я энергию, силы, необходимые для того, чтобы, преодолев все, снова стать боевым летчиком.
…Новый «Лавочкин-5» создан для наступательного боя. Уже не помню, как получилось, но мне приказали [56] вначале провести тренировочный воздушный бой с начальником штаба полка - старым, опытным летчиком. Подполковник славился крепким здоровьем, и я изрядно поволновался, прежде чем вылететь: чувствовал - это проверка перед выпуском на боевое задание.
Мы разошлись и по приказу командира встретились над центром аэродрома. Начался бой, бой с перегрузками, со взаимным стремлением победить, с той неуступчивостью, которая характерна для каждого советского истребителя. Тактика начальника штаба состояла в проведении ряда отточенных фигур высшего пилотажа, позволяющих зафиксировать успех. Я мог в этом посостязаться с ним - ведь за моими плечами уже была большая школа. Однако смогу ли я соревноваться в перегрузках с физически сильным начальником штаба? Нет, надо действовать иначе. В режиме набора высоты рванулся я за «противником». Подполковник попытался оторваться. Это ему не удалось. Он старался выйти из-под пушек, но не смог.
Начальник штаба полка был удивлен и, пожалуй, немного расстроен.
- Разве это бой? - говорил он, когда мы оставили машины. - Вцепился в хвост, как собака в штанину, и не отпускает. Надо, чтобы красиво…
- А по-моему, - ответил я, - дело не в том, чтобы красиво. Главное - победить противника.
- Правильно! - сказал Голубев, уже сбивший тридцать девять вражеских самолетов. - Блеск - дело парадное, а у нас война…
Помолчав, командир полка сказал убежденно:
- Ты подготовлен к бою, Леонид Георгиевич.
Как ждал я этих слов!… С той минуты, когда Романенко тепло, но в то же время и твердо приказал мне сесть в самолет, идущий в Алма-Ату, и до этого дня не покидала меня мысль о возвращении в строй. И вот - цель достигнута.
В группе с несколькими молодыми летчиками перед линейкой истребителей, под знаменем с портретом великого Ленина, повторяю я за командиром слова гвардейской клятвы.
- Родина, слушай нас! - говорит Голубев. [57]
- Родина, слушай нас! - повторяем мы. - Сегодня мы приносим тебе святую клятву на верность, сегодня мы клянемся тебе еще беспощаднее и яростнее бить врага, неустанно прославлять грозную силу советского оружия…
…Я лечу в бой. Мне доверена охрана кораблей, идущих в Балтийское море, и в ушах еще звенят чеканные слова гвардейской клятвы:
«Родина! Пока наши руки держат штурвал самолета, пока глаза видят землю, пока в нашей груди бьется сердце и в жилах течет кровь, мы будем драться, громить, истреблять фашистских зверей, не зная страха, не ведая жалости, презирая смерть, во имя полной и окончательной победы над фашизмом».
…Нам приказали не отходить далеко от назначенного района. Однако когда в воздухе появились немецкие истребители, мы сразу пошли им навстречу. Расстояние стремительно сокращалось. Забилось сердце от нетерпения, от жажды боя. Противник попался опытный и упорный: он не отворачивал до тех пор, пока не ощутил реальную угрозу столкновения. В тот миг, когда он отвернул, я открыл огонь. Фашист быстро повернул назад.