Струя тумана соскользнула с головы летуна, изогнулась, втянула лужицу, оставленную маленьким белосветом, и снова взлетела под потолок. Крылатый гонец снова принялся удивленно озираться.
- Эй, ты, писульки свои забери и пошел отсюда! - крикнула Ивита, швыряя ему сумку. Летун ловко поймал ее на лету, хлопнул крыльями и, не оглядываясь, полетел к выходу. Стукнул засов, мелькнули светлые крылья, грохнула калитка, и вот уже его как не бывало.
- Весь браслет кончился, всего-то на двадцать лет его хватило, - вздохнула мать, крутя ниточку на запястье. – Надо бы еще такое добыть, да где?
Ивита не ответила, глядя вслед крылатому гонцу. Мать оглянулась на Риату.
– А ты живо в чулан! Не хватает еще, чтобы кто-нибудь еще тебя увидел!
Нет, Риата обязательно должна что-то придумать, чтобы стать человеком!
Глава пятая. Закрытая память
Торик не мог понять, где он находится. Над головой косо спускался дощатый потолок с облезшей побелкой, в него было врезано слуховое окно с помутневшим семикрыловым крылом вместо стекла. Торик пошевелился на постели. Старый тюфяк прорвался, и из-под протертого ростовика посыпалась пыль-трава. Торик чихнул, и рядом с постелью появился старый человек. Нет, не старый, а совсем древний - согнутый пополам, морщинистый, как вяленый самоспел, с прозрачными голубыми глазами, длинным острым носом и редкой седой бородой. Костлявой рукой он опирался на палку с витиеватой резьбой, а на худых, согнутых годами, плечах красовалось дорогое кортольское оплечье из белого ростовика. На каком языке с ним разговаривать? На сегдетца он вроде не похож…
- Здравствуй, почтеннейший! - вежливо поздоровался Торик по-пилейски. – Скажи, пожалуйста, что это за место?
- Постоялый двор простой,
Где пускают на постой.
Как и ты, я гость на время,
Равен я в пути со всеми.
Ого! Торик и сам умел слагать стихи, особенно когда переводил старинные летописи, но чтобы стихами поддерживать разговор? Такого он еще не видел и даже не слышал!
- Как ты хорошо стихами говоришь, почтеннейший! А как я сюда попал? И почему я этого не помню? - вопросы посыпались из Торика, как хлебная щепа из разорванного мешка. Но как тут удержаться, когда все надо узнать как можно скорее! Старик посмотрел на Торика немного сбоку – годы так согнули его, что он не мог толком поднять голову.
- Составлять стихи – не диво,
Но полезно и красиво.
Здесь другое удивляет –
Память цепкая бывает
У любого из гонцов,
Только ты найти концов
В ней не можешь, и где был -
И что делал - все забыл.
- Я не все забыл! - немедленно возразил Торик. – Помню, что я Торик, гонец и переводчик в службе гонцов Пилея! Помню языки – сегдетский, рудодельский, финнибиан, вот хочешь, сейчас что-нибудь скажу на финнибиане? А еще помню, что я нес письма в Альвану, и что в грозу попал, а вот потом ничего! А как тебя зовут, почтеннейший? И ты всегда говоришь стихами или прозой тоже можешь?
- Могу и прозой. Зовут меня Фаериан Странник, я странствующий целитель и мыслеслушатель. Для того, чтобы сосредоточиться на лечении, всегда полезны стихи, вот я и упражняюсь заранее. По крыльям твоим я вижу, что ты воевал и был неосторожен, а также любопытен не в меру, ибо и мечом ранен бывал, и носатихой отравлен, и под стрелы попадал. А, кроме того, в родных краях ты уже давно не живешь, ибо лечили тебя много и умело, а грозный князь Гориант, который правил летунами до последнего времени, это запрещал. Но самое удивительное, что на ребрах твоих ломаных, селезенке разбитой, и суставах ушибленных я слышу следы особенно мощной мыслесилы, вылечившей тебя только что, и память твою та же сила закрывала.
- А это разве не ты меня лечил, ученый брат Фаериан?
- Нет, я подобрал тебя в лесу без сознания, но уже исцеленным.
Старый целитель отставил в сторону палку и положил худые, хрупкие руки на голову Торика.
-Вспомни без сопротивленья
Все пути и злоключенья.
Расслабляйся, подчинись,
В память прошлую вернись.
Торика начало клонить в сон, в памяти поплыли воспоминания. Вот он в Град-Пилее, кладет в сумку два письма, свернутые в свитки. Вот он в Подгорье, отдает письмо рудодельскому советнику Дагору, и в сумке остается одно письмо, которое надо через горы Кортола отнести в Альвану, какой-то Стине-от-Каменных-стен. Вот он над горами, и кругом гроза, и дождь бьет по крыльям, а молнии будто нарочно целятся в лицо, и черная скала прямо перед лицом, а потом удар и такая боль, что хоть кричи! И запах сырой земли, и когтистые лапы у самой головы, и круглое темноглазое лицо парня, поднимающего Торика на ящера. Торик успел сказать, как его зовут, но больше он не помнил ничего.