- Там никого нет, Мея, мне никто не поможет! - простонала больная на тележке.
- Как это никто? А Священный Туман? – пыхтя, проговорила Мея, должно быть, она перетаскивала тележку через порог.
- Не надо идти туда, не оскорбляй из-за меня Священный Туман, он накажет, если мы войдем без приглашения! – донеслось с тележки.
- А брат Эрдан меня накажет, если не войдем! Не робей, Лести!
Лести снова тихо застонала.
- Мея, мне опять больно, чего он от меня хочет?
- Ребенок-то? Хочет, чтобы ты его родила!
- Но он же не родится, Мея! Эрдан в Альване, и даже не узнает, как я умру вместе с его сыном!
- Все это вздор с высоких гор,
Не стоит сил напрасный спор!
Мой брат вернется завтра снова,
А у него тут сын готовый!
Эй, не хотите открывать,
Сама начну стихи слагать,
А не помолитесь Туману,
Я говорить сама с ним стану!
– решительно объявила Мея, со скрипом и стуком подкатывая тележку и с усилием втаскивая на алтарь роженицу – хрупкую нежную женщину с огромным животом. Говорить она, конечно, будет, но прослушать состояние роженицы и ребенка, скорее всего, не сможет. Если бы она это умела, сама бы приняла роды дома. А теперь надо прослушать роженицу, конечно, только с помощью Тумана, не показываясь людям. Если Риата вылезет, Мея попытается ее убить, а Лести сама умрет от ужаса.
- Мея, Мея, я не смогу его родить, - донеслось с алтаря.
Почему она так в этом уверена? В этом надо разобраться, но без туманных струй белосвета Фаера слабые места найти невозможно! Помоги, Священный Туман! Фаер понял ее без всяких стихов, и тотчас белая туманная струя окутала лежащую Лести. Струя изогнулась и втянулась под алтарь, окутав руки Риаты. Она осторожно пошевелила пальцами, и другой конец туманной струи поплыл по телу Лести. Где же они, слабые места? Ничего не чувствуется! Ребенок живет, его сердце хорошо бьется, да и сама Лести не так слаба, как могло бы показаться по ее словам. У нее очень сильные токи жизни, кажется, в книгах, которые ей показывал Туман-Фаер, это называется мыслесила. И она бывает разная - у летунов одна, у рудоделов другая, у обычных людей тоже своя, а у Лести? Кажется, похоже на мыслесилу пожилой садовницы с больным желудком. Та говорила, что все остальное лечит себе сама, потому что она мыследея… Наверное, Лести тоже мыследея. А ребенок? Его мыслесила казалась почти незаметной рядом с напором мысли матери. Наверное, он обычный человек, а не мыследей.
- Мея, Мея! – снова донеслось с алтаря. – Он не может родиться, он, наверное, умрет!
Биение сердца малыша-филиана вдруг стало неровным. Что делает эта Лести, она погубит ребенка своей мыслесилой! Скорее, Фаер, помоги!
Все меняется на свете,
Время не остановить,
Нам придут на смену дети,
Бесконечна жизни нить.
Сердечко младенца забилось увереннее, Лести тоже успокоилась, но как заставить ее родить, когда она убеждена, что этого никогда не случится? Может быть, Фаер помнит что-нибудь в этом роде? Риата не успела попросить, как сверху донеслись испуганные и удивленные голоса. Что там такое? Риата выглянула в щель. Лести и ее родственница Мея во все глаза смотрели на возникающие из волн тумана филианы. Они плыли в тумане один за другим, время от времени подавая голос.
- Нынче так и дует меня из нутра, а с вечера аж на колотики подняло…
А, это жена мельника из Вельской крепости. Мельничиха никогда не умела объяснить, что с ней и от чего ей плохо, но во время родов была совершенно уверена, что ребенок должен родиться. Нет, это воспоминание не поможет, но где то, которое нужно? Может быть, Фаер помнит мыследею, которая сама мешала рождению своего ребенка, ведь память белосвета намного лучше человеческой…
Туман заклубился так, что даже Мея взобралась на алтарь и села там, а малыш Ати пискнул и ярко засветился. Риата замерла у щели между камнями, разглядывая картину прошлого. Ворота открыты настежь, на лавке рядом с алтарем лежит стопка чистого белья, на подметенном полу - ростовиковый половик, голубой, как каменное оплечье. На половике стояла величественная госпожа. Не деревенская баба, не горожанка, не купчиха, а настоящая госпожа, может быть, даже княгиня. Рослая, светловолосая, с великолепной гордой осанкой, одетая в свободные красно-зеленые одежды с вышитыми золотыми ящерами, она смотрела строго и требовательно, только временами боль искажала красивое бледное лицо госпожи.