В приемной было пусто. Князь Аланд запретил воинам не только входить в эту ночь в Укрывище, но и подходить к нему ближе, чем на десять локтей. Голубой светляк смотрел на Ивиту любопытными черными глазами, сидя на выступе облезлой старинной резьбы. Ивита подошла ближе к его сонному слабому свету и разрезала ножом шнурок письма. Внимательно вглядываясь в четкие буквы и шевеля губами, она начала читать. «Вдовствующая княгиня Зия Кортольская приветствует сына своего правящего князя Аланда Кортольского. Княгиня Зия спешит предупредить своего сына о возможных трудностях в его жизни. Девушка по имени Ивита, которую князь Аланд считает своей невестой, до встречи с ним промышляла грабежом больных, приходящих за лечением в Укрывище. Если веления души или тела правящего князя окажутся сильнее веления его долга, то, оставив при себе эту особу, он не должен доверять ей ни сведений государственного значения, ни собственной княжеской безопасности, поскольку ее планы могут простираться достаточно далеко».
Ах, она змея старая, княгиня Зия! Кто мог рассказать ей про ограбления? Ну а насчет далеко простирающихся планов – это она права! Когда планы будут выполнены, в Кортоле не будет никакой вдовствующей княгини Зии!
Что там дальше? «В любом случае, если правящий князь уже находится в Укрывище, для него будет самым разумным отправиться в Вельскую крепость, чтобы приветствовать советника Вариполли и его свиту, это пойдет на пользу отношениям дворов Альваны и Град-Пилея». Глупости какие! Ивита бросила письмо в угол.
В приемной послышался шорох. Неужели опять белая крылатая тварь куда-то лезет? Но она же велела князю, чтобы он приказал не пускать зверя в Укрывище! Почему никто не следит за порядком? Ивита вышла в приемную. На алтаре светился розовый светляк, из-под алтарного камня пробивался слабый свет мерзкого белосвета. А это кто там сидит? Мать, что ли?
Ивита быстрыми шагами подошла ближе. Под алтарем, в проеме, слабо освещенном шерстью белосвета, виднелся тюфяк, на котором бесформенной кучей лежала немая уродка. Мать, в том же темно-красном оплечье, в котором была на свадьбе, стояла рядом с ней на коленях. Неужели полоумная, наконец, сдохла? Мать притянула к себе руку дуры, отодвинув рукав с запястья, подставила под нее деревянную миску и полоснула по белой коже большим кухонным ножом. Кровь ручейком потекла на подложенное в миску чистое белое полотенце. Это еще что за кровопускание?
- Ивита, доченька, как же ты вовремя! А князь-то твой спит или как?
- Дрыхнет, что ему сделается! А ты что тут делаешь, зарезать хочешь ее, как сальника? Давай помогу!
- Не зарезать, доченька, а запас на будущее сделать. Ой, что это кровь течет плохо, промахнулась я, что ли? Погоди, сейчас нажму немножко…
Мать подняла рукав рубахи повыше и вскрикнула.
- Ой, доченька, что же это?
Голубой огонь ударил в глаза Ивите. Из-под грубого серого ростовика засверкал край каменного оплечья.
- Каменное оплечье? - Ивита от удивления заговорила в полный голос.
- Да не на оплечье смотри, доченька, на руку! Что же нам теперь делать?
Ивита посмотрела, потом брезгливо взяла руку уродины и повернула. Под пальцами оказалось не растекающееся сало, а обыкновенная человеческая рука – крупная и крепкая.
- Мам, а она не проснется?
- Не проснется, так и дрыхнет с тех пор, как мы приехали, даже когда я ее порезала, только чуть дернулась.
Дура спала, уткнувшись лицом в жесткий тюфяк, набитый долгунцом, видна была только серая мятая рубаха и рыжие космы волос. Ивита наполовину вытащила уродину из-под алтаря, перевернула на спину и ахнула. Куда девалась расплывшаяся нечеловеческая харя, трясущиеся щеки и раздутые губы? Перед ней лежала деревенская девка с широким лицом, коротким носом и пухлыми губами, совершенно обычная, какую можно встретить в Кортоле на любой ярмарке. Ивита отвернула ворот рубахи, и голубой огонь оплечья ударил ей в глаза с новой силой. То, что ей удалось разглядеть за ним, было таким же обыкновенным, как лицо и руки.
- Ой, доченька, что же мы теперь делать будем, как нам быть-то? – шепотом заголосила мать.
- Да что ты воешь, мам? Чего тебе надо?
- Не мне надо, а ей! Или тому, кто ее обычной бабой сделал! Хотела бы я знать, кто? Неужели Фаериан, поганец старый?
- Да в чем дело, мам?
- Да в том! - рассердилась мать. – Она теперь стала на человека похожа! Теперь она сможет потребовать даже трон!
- Какой ей еще трон?
- Пилейский! Она – дочь Лидоры и Гошара!
- А я?
- А ты – моя и лесничего Гарбанда, удави его Туман, бабника проклятого!