Будят меня ласковые пальцы Велеса, что перебирают мои остатки длинной когда-то косы. Котенок перебрался к нему на колени и громко мурчит.
— Неспокойно тебе там, сладкая моя? — Тихо вопрошает мой царь.
— Мне везде неспокойно, — шепчу в ответ, — не найти покоя моей душе, она знает что виновата и требует наказания, — наконец решаюсь я озвучить свои глупые чувства.
Велес замирает на миг, всматриваясь в моё сонное лицо.
— Какого наказания требует твоя душа? — спрашивает вкрадчиво.
— Раньше…— облизываю пересохшие губы, и тёмный взгляд царя сразу же впивается в них, — когда я поступала неправильно, нянюшка секла меня. Если проступок мелкий, заставляла стоять посреди покоев весь день не шелохнувшись. И всегда я знала, что после этого буду прощена. Мне говорили ясно что делать допустимо, а что запретно. Теперь же я потеряна… Прощения мне нет, ведь нет и воздаяния. Дозволенность меня ужасает, — от своих же слов мне становится стыдно, и я прячу лицо в подушку.
— О воспитании твоем я осведомился, но не знал, что так влияет на хрупкую деву его неправильность, — его ладонь гладит меня по голове, принося долю спокойствия, — к моей ягодке необходим особенный подход. Тьма чует это давно, а я к ней не прислушался. Напугать боялся, ведь явьи девы чувствительны и нежны.
— Я не понимаю. Простите, — растерянно поворачиваюсь посмотреть на него.
Велес улыбается и, поцеловав меня в плечо, уходит. Скинутый на одеяло Пятныш возмущается недолго, свернувшись возле моего уха в клубочек, быстро засыпает. Хочется есть, но больше провалится под землю.
Перун
Наум обладает одним очень важным качеством. Он хитер. Его умысел отправить Малушу с Бориславой сработал, хотя я был против, ведь потерять настолько походящую на Додолу девицу было бы печально. Поместить душу любимой в Ярославу, я задумывался, но как же мне противна ее хрупкость и бесхарактерность. Моя жена была совершенно другой! Корни, вьющиеся из Черных степей, давали о себе знать в ее стати и горячем нраве. Я прекрасно понимал Велеса, который просватал ее, как только увидел впервые, ведь я тоже пропал с первого взгляду.
Черная коса ее, толщиной с мою руку, была заплетена другому в верность, но меня то не остановило. Я выкрал свою девицу под покровом ночи, этим глумясь над царем теней.
Он тогда только взошел на трон, был слишком юн и слаб, и ничего не смог мне противопоставить.
Додола была прекрасна, как страстная ночь накануне Ивана Купала. Я осыпал ее драгоценностями и любовью, слепым обожанием и ласками. Она быстро сдалась пред страстью моей. Я был так счастлив, что и не задумался о каре, или не верил в нее. Я сам себе бог. Был и есть!
В сей миг я смотрю на Малушу, которая выбирает себе ткань для нового наряда, а вижу жену свою. Черные волосы, захваченные в высокий хвост, скользят по спине ее, руки перебирают полотна, а я представляю, как этими пальчиками она проводит по груди моей, закидывает свою длинную ножку мне на бедро и жарко целует.
Малуша что-то объясняет служанке, размахивает руками, такая норовистая. Я поднимаюсь с лавки, отпихивая отчеты изветчиков, под моих взором служанка тихо ойкает и выбегает за дверь. Малуша потерянно смотрит ей вслед, не замечая надвигающуюся грозу.
Я вижу Додолу, которая тепло улыбается мне и манит. Хватаю ее за волосы, грубо задирая голову. Знаю, она так любит. Додола что-то шепчет, но я не слушаю, ее губы такие же горячие, как я и помню, мягкая грудь привычно сминается под моей дланью. Она стонет, а я слышу, что слишком мягок со своей любовью.
В миг разворачиваю ее, укладывая грудью на стол с тканями, задираю легкий подол платья, и сразу грубо ввожу палец вглубь. Она прогибается, кричит, но я уже добавил второй палец, в ней так узко и горячо. Мои порты легко скользят на пол.
Естество входит быстро, почти больно, но так природно, что хочется рычать.
Где-то рядом гремит гром, это мои чувства ищут выход. Быстрыми толчками я вбиваюсь в желанное тело, тяну за волосы, впиваюсь в губы. Мне так хорошо, так приятно, в небе громыхает все сильнее.
Краем глаза замечаю вошедшую Бориславу, которая вскрикивает, прикрывая рот ладошками. Что тебя пугает, сестра? Ведь это так же естественно, как летний ливень после удушающей жары. Я двигаюсь еще быстрее, Додола кричит, корябая ногтями полотна материи, Борислава убегает, а я лечу, выплескивая свою страсть в любимое тело. Полное опустошение.
Открываю глаза и замечаю, как Малуша тихо плачет, сидя на полу и сжимая в руках помятую ткань.
— Прекрати, — грубо прерываю ее, надевая обратно свои порты и обессиленно опускаясь на лавку.