Пятныш бросает свою миску и топает ко мне, залезает по платью мне на плечо, больно врезаясь когтями. Тыкается носиком мне в ухо и громко мурчит.
— Я не спрашивала у тебя о его стройности, — строго говорю я, — еду неси. Быстро.
Девица смотрит на меня удивленно и, поклонившись, быстро удаляется.
А я улыбаюсь, понимая, что говорю совсем, как мой царь.
Ярило
В землянке темно, тлеющая лучина не рассеивает тьму, лишь заполняет все жилище запахом гари. Хочется вынырнуть на свет, вдохнуть свежего лесного воздуха полной грудью, но мне пока опасно. Ищейки отца рыскают неподалеку, его двоедушный советник допрашивал сегодня саму Бориславу.
Он роет в верном направлении.
Как же я ненавижу всех. Отца, с его диким желанием вернуть матушку, которую я и не помню, Наума с его вечными коварными планами, Ярославу, Велеса и всех остальных. Ненавижу. Даже саму Бориславу. К ней я испытываю слишком много всего болезненного, чего мне запрещено.
Красивая, умная, самая замечательная. Почему она кровно со мной родственна? Я чту законы богов. Правда. Лишь один я все никак не могу принять.
С самого детства я восхищался младшей сестрой отца, отроком следил за ней в купальнях. А в сей миг меня разрывает от чувства несправедливости. Она должна была родится в другой семье и дать мне шанс претендовать на нее!
Я бы пошел и против воли богов, что запрещают близкие связи, но против ее сердца я пойти не могу.
Душа Бориславы тянется лишь к одному. И это не я.
Разрушив все планы Наума, она влюбилась в царя Нави. Будь проклят Свет!
— Яр, ты живой? — Шепчет она, заходя в землянку, согнувшись пополам.
— Жив пока, — бурчу в ответ, не вставая с лежака, а лишь щурясь, пытаясь разглядеть в темноте черты ее лика.
— Я еды принесла немного и питья.
— Сказал же, сама не появляйся, — сажусь, — прислала бы кого, — недовольство в моем голосе лживое. Никого, кроме нее, видеть я не желаю.
— У меня нет тех, кому бы я это доверила; Цветана, которая помогает мне, сегодня на пиру прислуживает. Я столько зим жила в Нави, что у меня оказывается тут вообще никого не осталось, — вздыхает она, выкладывая на низкий стол ароматные свертки.
— У тебя есть я.
— Да, милый. Ты так похож на отца, но нрав тебе достался доподлинно мой, — слышу по голосу, что улыбается.
— Характер у меня дерьмовый, — огрызаюсь. — Он зол?— Разворачиваю мясо и голодно вгрызаюсь.
— В бешенстве, — она садится рядышком, ее запах окутывает меня, будя совсем иной голод.
— Народ начнет волнения, когда я не появлюсь на праздновании дня Цветения, — бубню с набитым ртом, — его власть пошатнется. Им уже недовольны.
— Нам надобно лишь подтолкнуть их. Твое войско слишком мало, нам нужны еще люди.
Мне нужна лишь она. Когда Борислава озвучила свой план, я согласился сразу, согласился бы на любую чушь, лишь бы быть к ней ближе. Я так скучал. Умирал, представляя ее на покрывалах Велеса.
— Наум поблизости, — озвучиваю очевидное.
— Этот негодник вожделеет, я вижу. Будет надобно, я смогу его отвлечь.
Меня переполняет ярость. Это я вожделею! Я! С юного возраста схожу по тебе с ума, глупая.
— Я пойду, иначе хватятся, — она поспешно встает, словно, почуяла мою злость, — набирайся сил. Лес даст тебе то, чего недостает, — она нежно гладит меня по голове, а я мечтаю схватить ее и сжать до хруста костей, — Перуна одним войском не одолеть. Нужны силы иного толка. Лишь тебе такое под силу.
— Боюсь, ты любишь его слишком крепко…
— Я и тебя люблю, милый. Додола никогда больше не должна ходить по этой земле. Запомни.
Через две ночи, которые я провел, как в бреду, к землянке кто-то вновь приближается. Шаги легкие и тихие, но это не Борислава.
— Приветствую Вас, Светлейший Ярило, — появляется передо мной девица.
Совсем маленького роста, худющая. Глаза совсем привыкли к темноте, я молча разглядываю ее, обнаруживая миленькую курносость, и даже, кажется, веснушки. Одета простенько, держится достойно.
— Ты кто? — Вопрос звучит грубовато. Я так и хотел.
— Цветана, Светлейший, — снова кланяется, — помощница вашей тетушки. Она просила передать вам, — протягивает корзинку, — я шла очень осторожно, окольными путями. Не беспокойтесь. Этот лес я знаю до каждого деревца, росла тут.
— Тебе зим сколько, дитя? Не боишься впасть в немилость самого Перуна?
Осматриваю ее еще раз, ищу любое влияние чар отца. Чистая.
— Мне уже семнадцать стукнуло. Все говорят, что я выгляжу мелко, — голосок у нее звонкий, совсем не такой, как у Бориславы. У нее низкий и глубокий. Завораживающий.