Это было уже открытым вызовом, а не скрытыми перешептываниями за спиной или анонимными кляузами в епископат. Дело шло к открытому восстанию и захвату власти в монастыре, и не абы как, а семимильными шагами. Срочно следовало пресечь эти настроения на корню, а с подстрекателями разобраться как можно жестче. О таких вещах обычно заботилась леди Агата и её доверенные конверсы из службы охраны. Подобные вещи получались у неё замечательно, да и опыт по этой части был немалый.
- Видимо, мне придется перебить половину монастыря и большую часть прихода, чтобы остальные стали вести себя как полагается. Преподобный хорошо понимал, что без решительных и конкретных шагов угрозы практического результата иметь не будут.
- Может быть, кто-то еще желает угодить папским холуям-иезуитам, которые спят и видят, как меня уничтожить? — раздражение начинало набирать силу.
В гневе отец Франсуа протянул руку и, схватив толстого монаха за воротник, без труда выдернул его из-за стола безо всяких усилий, словно мешок, набитый гагачьим пухом.
С перепугу аптекарь завизжал на весь зал так, будто его пристраивали на дыбу или прижигали каленым железом пятки: «Господин аббат! Мессир! Ваше высокопреподобие, простите меня, неразумного! Я только хотел сделать, как лучше! Уже давно надо было сказать, что леди Агата водит в свои покои мужчин! Вавилонская блудница — вот кто она такая!»
По притихшему залу, ловившему каждое слово, прокатился то ли стон, то ли вздох.
- Только поэтому я и хотел написать жалобу во дворец епископа, но еще не успел! — покрасневшее от натуги лицо и закатившиеся глаза наглеца выдавали сильнейший испуг. — Каждую ночь в ваше отсутствие в монастыре я слышал, как она разговаривает с неизвестным мужчиной! Я могу назвать даже имя этого негодяя!
От неожиданности аббат разжал кисть, сжимавшую ворот местного коновала, и тот, мягко приземлившись на пятую точку, растекся по полу всей своей необъятной тушей.
- Ну и как же имя того, с кем она говорила? Быстро назови его, иначе я за себя не ручаюсь! — теперь его настороженный взгляд был устремлен на Агату. — Это правда, моя хорошая, он не врет? Скажи мне, что это ложь, и я самолично кастрирую этого жирного интригана!
- Его имя Мигуэль или Мануэль, ваше высокопреподобие! — захлебываясь от испуга, тараторил монастырский эскулап, лежа на полу трапезного зала. — Клянусь крестом Господа нашего Иисуса Христа! Будь я трижды проклят, если посмею обмануть своего духовного отца, отпускавшего мне все мои прегрешения!
- Агата! Говори, не тяни кота за хвост! — на каноника было страшно смотреть. — Неужели все это правда? Или эта пародия на монаха лжет, будто пьяный сапожник в борделе?
Агата закаменела лицом, но виду, что ее задели слова аптекаря, не подавала. Самообладанию женщины мог бы позавидовать убеленный сединами ветеран.
- Он заблуждается, только и всего! Я все объясню тебе позже с глазу на глаз! — лихо отчеканила баронесса, избегая смотреть прямо ему в лицо, но не потеряв присутствия духа. — Все совсем не так, как ты полагаешь! И не так, как оно выглядит со стороны или как об этом думают эти похотливые недоумки!
Лицо настоятеля тоже словно застыло, и живыми на нем оставались только одни глаза. За мгновение человек изменился так, что на него стало больно смотреть. Воин разом постарел и обмяк. На скамье, склонив голову, чтобы не было видно гримасы боли, сидел старый и немощный человек.
Все вокруг понимали, что ему сейчас плохо так, как, наверное, не было никогда в жизни. Кто-то злорадствовал про себя, кто-то жалел наивного старика, связавшего свою жизнь с распутной девицей. Знатность рода — ещё не залог добропорядочного поведения, а скорее наоборот.