– Это не поможет вам снискать расположение отца, – с мрачным видом заметил Вильгельм.
– Ха, он уже считает меня изменником, – ответил Генрих, наливая вина в кубок.
Он выпил, налил еще и снова выпил, потом поднял голову. Открылась дверь, и в комнату вошел Вигайн со свитком пергамента в руке. Бледное лицо маленького писаря приобрело сероватый оттенок, и он, вопреки обыкновению, не улыбался.
– Не говори мне, что свинья, которую мы отправили в кухню, сбежала, – рассмеялся Генрих, произнося Слова слишком громко, потом посмотрел на свиток. – А это что?
Вигайн вручил пергамент Генриху.
– От архиепископа Кентерберийского прибыл посыльный, но решил не задерживаться, сир. Я… мы… Он сказал, что нас отлучили от церкви.
В комнате воцарилась тишина. Вильгельм был в ужасе. Генрих выругался, поставил на стол кубок с вином, проверил печать и разрезал ее ножом. Развернув пергамент, он быстро просмотрел написанное, затем нервно засмеялся и коснулся уголком послания пламени свечи.
– Успокойся, Вигайн. Иди и молись. Прочитай сегодня вечером все молитвы, которые знаешь. Ты все еще в лоне церкви. Добрый архиепископ и остальные вороны из Кана только обещают отлучить тех, кто помешает заключению мира между мной и отцом. Они никого не назвали. Это пустая угроза.
Генрих держал пергамент, пока тот превращался в дым, а когда языки пламени приблизились к его пальцам, бросил последний кусочек на пол и затушил огонь сапогом. Потом он посмотрел на Вильгельма.
– Это уловка моего отца. Он пытается разделить меня с теми, кто меня поддерживает. Он использует все, что только сможет придумать, чтобы призвать меня к ноге, но это не сработает. Я не могу представить, чтобы граф Бургундский в страхе сбежал, а вы?
– Возможно, это знак того, что церкви не нравятся ваши поступки, – серьезно сказал Вильгельм. – Они еще не знают про Рокамадур, но уже знают, что случилось в церкви святого Маррцала.
Генрих фыркнул.
– Не нужно снова это перемалывать. За этим стоит мой отец, иначе зачем было бы привлекать архиепископа Кентерберийского? В чем дело, Маршал? Боитесь за свою душу?
– Да, – признал Вильгельм и, извинившись, отправился проверить жеребца, потерявшего подкову.
Он знал, что им отчаянно нужны деньги, и последний набег только поможет им продержаться еще какое-то время. Но скоро снова придется грабить или еще одно святилище, или какой-то город. Он не был уверен, что способен и дальше этим заниматься.
Кузнец уже подковал Византина, и Вильгельм попросил оседлать коня. Он выехал в ближайшее поле, чтобы потренировать животное. Работая пятками и руками, он заставлял его бежать рысью, потом резко останавливаться, отступать назад и лягаться задними ногами, атаковать по прямой. Все это требовалось на турнирах. Вильгельму хотелось бы снова там оказаться. Обычно тренировка с жеребцом успокаивала Вильгельма, но сегодня напряжение осталось. Покинув поле, он отправился молиться в деревенскую церковь, но и там не нашел успокоения. Господь не простит ему участия в разграблении святыни в Рокамадуре. Придется платить. Он знал, что придется. Генрих считал, что раз он королевский сын, то может действовать безнаказанно, но не бывает безнаказанности перед лицом Бога. За все дела, совершенные на земле, придется платить в последующей жизни. Вильгельм смотрел на крест, который светился на алтаре, пока блеск золота не стал слепить его. На мгновение перед его мысленным взором появилась другая картина. Давая обещание королю Стефану в шатре тридцать лет назад, он и, предположить не мог, что эта клятва приведет его к погибели души.
Молодой король отправился спать далеко за полночь. Он много выпил и шел нетвердыми шагами, взгляд блуждал из стороны в сторону. Вильгельм привык видеть Генриха в таком состоянии. Он подставил ему плечо и помог добраться до покоев. Генрих рухнул на кровать, и оруженосец принялся снимать с него сапоги и одежду.
– Маршал, останьтесь, – Сказал Генрих, когда Вильгельм собрался покинуть комнату и отправиться к собственному матрасу.
Вильгельм поколебался, но повернулся и снова подошел к кровати. Генрих посмотрел на него снизу вверх стеклянными глазами.
– Останьтесь со мной, пока я не засну, – сказал он. – Я больше никому не доверяю.
От этих слов Вильгельма пронзила боль.