– Пока я еще могу дышать, да?
– Сир, – Вильгельм опустился на одно колено.
Лихорадка и слабость умирающего Генриха вызывали в нем жалость, сочувствие и страх. Ему стоило немалого труда сохранить спокойное выражение лица.
Генрих повернулся к Вильгельму и облизал сухие, потрескавшиеся губы.
– Вероятно, новости плохие, – прохрипел он. – Вы всегда так выглядите, когда они плохие… Поэтому и лицо ничего не выражает.
Вильгельм сморщился.
– Это так очевидно? – спросил он.
– Ясно, как смерть… – Генрих болезненно сглотнул, но отвернулся от чаши, которую Вильгельм тут же ему протянул. – Больше нечему выходить… Только губы смочить.
Вильгельм поставил стул рядом с кроватью Генриха.
– Ваш отец прислал это кольцо вам в помощь и сказал, что приедет, как только ему сдастся Лимож.
Генрих посмотрел тусклыми глазами на кольцо, которое держал Вильгельм, словно не понимал, что это такое.
– Он не приедет? – спросил он громче, чем раньше. Голос дрожал. Боль в нем пронзила сердце Вильгельма. Он молча покачал головой.
Генрих уставился на собравшихся рыцарей и священнослужителей, которые немного отступили, но все еще оставались достаточно близко, чтобы слышать все и быть свидетелями.
– Он не может приехать к моей постели, когда я умираю. Даже теперь он предпочитает удерживать свои замки, а не сыновей…
Генрих говорил шепотом, в горле пересохло, но у него хватило силы швырнуть кольцо сквозь проем в пологе. Оно ударилось о сундук, отскочило и упало на солому, покрывавшую пол. Камень блестел, словно маленькая звездочка. Генрих отвернулся лицом к стене.
Вильгельм поднял кольцо, взглядом предупреждая остальных. Вернувшись к кровати, он опустил руку на промокшее от пота плечо Генриха, повернул его, нежно взял правую руку молодого короля в свою и надел кольцо на средний палец.
– Сир, вы с вашим отцом часто ссорились, но он любит вас.
– Он меня не любит, – пробормотал Генрих, но накрыл левой рукой правую и потер холодный камень большим пальцем.
– Так же, как и вы его, сир, – ответил Вильгельм. – А я знаю, как глубоки ваши чувства к нему.
Чувство со стороны Генриха являлось страстным желанием внимания. Он изголодался по нему, а получал только какие-то крохи – деньги и туманные обещания. Поэтому молодой человек превратился в существо, которое взбрыкивает, внезапно наносит удары и творит зло, пытаясь обратить на себя внимание.
Вильгельм склонился над молодым королем.
– То, что ваш отец не приехал, не имеет значения, – тихо сказал он так, чтобы слышал только Генрих. – Вы король, и, если это должно стать вашим последним путешествием, вам надо отправиться в него с достоинством и величием. Сделайте из своего ухода такое представление, чтобы люди на протяжении исков передавали рассказы о нем своим сыновьям и внукам. Это станет вашим памятником.
Тело Генриха содрогнулось. Он весь горел – жар не спадал. Продолжая тереть кольцо, он посмотрел на Вильгельма глазами, в которых читалась боль.
– Вы правы, – сказал он. – Я покажу отцу, из чего сделаны короли, а когда он услышит о моем конце, то оденется в траур и погрузится в печаль. Моя смерть будет мучить его до конца его дней. Я прощу его, потому что должен, но он никогда не простит себя.
Вильгельму стало дурно от этого ответа. Даже теперь Генрих думал о мести отцу. Маршал отчаянно боялся за душу молодого короля и очень остро ощущал провал. Его задачей было обучение Генриха, внушение ему понятий чести и благородства. Молодой Генрих должен был стать славным и великолепным, но вместо этого заканчивал жить вот так. Грязь, убожество, смерть и извращенные чувства.
Генрих стал готовиться к смерти, организуя ритуалы со всей тщательностью, с которой когда-то готовился к турнирам и появлению при дворе. Вместо облачения в прекрасные одежды, пахнущие кедром, из которого были сделаны шкафы, он раздал одежду слугам и вассалам, оставив себе только полотняную ночную рубаху. Он раздал и драгоценности, за исключением кольца с сапфиром. Это кольцо Вильгельму было поручено после смерти Генриха вернуть его отцу. Он исповедовался и покаялся в грехах епископу Кахорскому, а затем повторил свою исповедь перед рыцарями боевого отряда. Он даже смог пошутить, как будто его сознание вышло за пределы страданий тела благодаря трагической драме обрядов, которые проводились. Но силы были на исходе, и Генрих рухнул на подушки, с трудом хватая ртом воздух.
– Пока все, – выдохнул он. Грудь его напряженно вздымалась и опускалась, рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. – Насыпьте пепла на пол и обвяжите мне шею веревкой. Я умру как истинно кающийся грешник.