Проходя мимо шатра одного из рыцарей из Пуату, Вильгельм с Генрихом услышали, как внутри яростно спорили мужчина и женщина. Перед шатром покрасневший оруженосец проверял снаряжение и безуспешно притворялся глухим. Несколько рыцарей посмеивались и обменивались многозначительными взглядами.
– Ты, сын шлюхи, мне обещал! – женщина почти шипела от прости.
– Я говорил: если смогу, но я не могу!
– Ха, это потому, что ты потратил деньги, играя в кости с приятелями!
– Они гораздо лучше злобной суки. Шлюх вроде тебя можно покупать десятками на один пенс в любом городском борделе.
Последовал звук пощечины, потом шум драки и оборвавшийся крик.
– Иногда мои родители точно так же кричали друг на друга, – сказал Генрих, продолжая путь и качая головой. – Отец однажды сравнил мать с женой рыбака из Руана, а она ответила, что ему повезло с ее происхождением, потому что, будь она рыбачкой, она вспорола бы ему живот ножом для разделки рыбы. – Он фыркнул. – И лучше до того, как он сделал ей Иоанна и связался со шлюхой Клиффорд. – Генрих посмотрел на Вильгельма, с отвращением скривив губы. – Я никогда не ударю женщину. Бог знает, как меня иногда раздражает Маргарита. Но я никогда не стану ее за это бить.
Вильгельм с грустью подумал, что и Маргариту, вероятно, раздражает молодой муж, который часто бывает в плохом настроении и оказывается невнимательным. Временами с ним становилось очень трудно общаться.
– Как королева чувствовала себя сегодня утром, сир?
Генрих скорчил гримасу.
– Как и вчера – ее тошнило. Служанки говорят, что это прекратится на четвертом месяце. Надеюсь. Я не могу находиться в ее обществе, когда она каждые пять минут поворачивается к плевательнице, даже если она носит в животе моего наследника. Она тоже говорит, что недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы меня видеть.
Молодой король говорил недовольным и раздраженным тоном: для Генриха было крайне важно восхищение зрителей.
– Это большая арена, сир, – дипломатично сказал Вильгельм. – Ей не придется вас много видеть.
Генрих недовольно хмыкнул себе под нос.
– Вы правы, – заявил он, но таким тоном, чтобы Вильгельм понял: король лишь милостиво соглашается с ним, но его мнение не изменилось.
Осмотрев прилавки, Генрих отправился к себе в шатер надевать доспехи. Вильгельм последовал его примеру и, ожидая, пока оруженосец принесет все необходимое, мысленно готовился к предстоящей схватке. Перед его шатром Рис внимательно проверял сбрую. Его преданность Вильгельму усилилась после сообщения о смерти Ричарда де Клера. Он умер не в сражении, а от заражения крови. Причиной была старая рана на ноге, которую он отказывался должным образом лечить. Его дети, девочка шести лет и мальчик трех лет, оказались под опекой короля, и теперь их огромное наследство перетекало в королевские сундуки. Хотя Вильгельм плохо знал Ричарда де Клера, тот ему нравился, и Маршал присутствовал на поминальной службе в его честь. На Риса эта смерть очень сильно подействовала, и, стоило ему выпить лишний кубок вина, как он начинал предаваться воспоминаниям, жалеть о прошлом и пускать пьяную слезу.
Когда Вильгельм поправлял на поясе ножны, появился Вигайн с кусками холодной гусятины, завернутыми в листья лимонного дерева, буханкой хлеба, сушеными фруктами и фляжкой с вином.
– Я делал ставки с другими секретарями и писарями, – сообщил он, выставляя принесенную еду на разборный стол, который легко можно было убрать в седельные вьюки.
Вильгельм приподнял брови. Ему было интересно.
– И кто на что ставит?
– Я поставил на то, что ты и наш господин Генрих получите большую часть выкупов.
– Ты считаешь, что поступил разумно? – Вильгельм покачал головой. – Надеюсь, ты не поставил на это последнюю рубашку.
Вигайн улыбнулся.
– Я поставил две рубашки. Теперь, после того как мы начали выигрывать, я возмещаю убытки прошлого года.
– Не знаю, говорит это о твоей вере или твоей глупости.
Вильгельм развернул один из листьев и попробовал кусочек гусятины. Вигайн весело пожал плечами.
– В прошлом году я пребывал в унынии, но потом увидел, как ты ежедневно тренируешь рыцарей, даже когда землю покрывал снег, и я слышал, как они жаловались, словно старухи.
Вильгельма рассмешило это сравнение.