Генрих остановился перед покоями жены. Он тяжело дышал после подъема по лестнице. Выражение лица оставалось застывшим, но Вильгельм видел, что он уже начинает терять контроль над собой. Вильгельм стоял за молодым человеком и молчал, готовый прийти на помощь. Стражник у двери застыл и смотрел прямо перед собой, словно являлся частью каменного дома.
– Это, должно быть, ошибка, – сказал Генрих, толкнул дверь и вошел.
Ставни уже закрыли на ночь, и в каждом подсвечнике горели свечи. В дальнем конце помещения тяжелый красный полог закрывал кровать, и она напоминала запечатанную коробку. Служанки королевы сгрудились, перешептываясь и тихо плача. Женщины прижимали руки к груди и раскачивались из стороны в сторону в молчаливой печали. Их слезы не разбудят ни спящую, ни мертвого.
Старшая повитуха стояла у колыбели, на ее лице отражались страх и печаль. Она низко склонилась перед Генрихом и так и не встала. Он подошел к колыбели и опустил глаза.
– Почему? – хрипло спросил он.
– Роды были трудными, сир, – сказала повитуха. – Он столько времени пытался выйти в этот мир, что у него не осталось сил жить в нем.
– Королева знает? – спросил Вильгельм.
Женщина покачала головой.
– Нет, господин. Мы забрали у нее ребенка, чтобы покормить. Мы собирались приложить его к груди кормилицы и вообще беспокоились. Он почти не плакал после рождения, и цвет кожи был плохим. Я дала королеве снотворное. По крайней мере несколько часов она спокойно поспит.
«А потом никакого спокойствия не будет», – с жалостью подумал Вильгельм. Будут пытаться успокоить родителей и говорить, что ребенок прожил достаточно долго, чтобы его окрестили, а Генрих и Маргарита молоды и здоровы, и у них достаточно времени, чтобы начать все сначала. Но он сам не собирался говорить ничего подобного.
Генрих еще мгновение смотрел на своего мертвого сына, потом внезапно повернулся на каблуке и широкими шагами вышел из комнаты. Вильгельм колебался: бросил взгляд на задернутый полог, затем поспешил за своим господином. Генрих завернул в одну из уборных, выбитых в стене. Его тошнило.
Вильгельм ждал, ничего не говоря и чувствуя себя неспособным как-то помочь. Никакие слова не утешат Генриха. Ничто не закроет кровоточащую рану, он будет долго терзаться. К тому же пострадала и его гордость. Вслед за бурной радостью нахлынула черная волна потери, которая топит всех, кроме самых сильных пловцов. Генрих медленно выпрямился и вытер рот. Теперь глаза у него потускнели, из них словно ушел весь свет.
– Почему Господь допускает такие вещи? – спросил он у Вильгельма полным боли голосом. – Если Он не хотел, чтобы мой сын жил, то почему Он вообще позволил Маргарите от меня забеременеть?
Вильгельм покачал головой.
– Вам нужно поговорить об этом со священником, сир. У меня нет ответа.
– У него тоже не будет, – Генрих уселся на сидение и схватился руками за голову.
– Боже, я пьян. Я думал, что это праздник. Я думал, что утром я… О-о, Боже милостивый, сжалься надо мной! – Его тело содрогнулось от рыданий без слез, – Почему золото всегда просачивается у меня между пальцев, как простой песок, а я остаюсь не богаче нищего? – спросил он полным боли голосом потерянного человека.
Вильгельм почувствовал, как у него самого на глаза наворачиваются слезы. Что он мог сказать? Что если ты растопыриваешь пальцы вместо того, чтобы сжимать их в кулак, то никогда ничего не удержишь? Что у Генриха есть выбор между богатыми одеждами короля и лохмотьями нищего? Даже теперь он жалел себя, а не несчастный бледный и холодный запеленатый комочек, лежащий в королевской колыбели. Но от этого сердечная боль не становилась менее сильной. Все было как раз наоборот.
Вильгельм откашлялся, его тоже переполняли чувства.
– Вам надо поспать, сир, – сказал он. – А утром вы сделаете все, что должны.
Генрих потер лицо ладонями.
– Да, – кивнул он. – Вы правы. Я сделаю все, что должен.
Стоило Кларе увидеть красные глаза Вильгельма с мешками под ними, отросшую на щеках щетину и ничего не выражающее лицо, чтобы все понять. Не говоря ни слова, она принесла ему вина, разбавленного очищенным спиртом, и заставила лечь. Вильгельм был совершенно пассивен и позволил ей себя раздеть. Он вставал, когда она просила его встать, садился, когда она просила его сесть. Переодев Вильгельма в свежую рубашку, Клара опустила руку ему на плечо и поцеловала в уголок рта.