Братья ужинали с женщинами в покоях Алиеноры. Вильгельм обратил внимание, что подаваемые блюда тоже стали лучше по сравнению с его предыдущим посещением. Шел Великий пост, и подавали соленого лосося и свежие креветки, хороший пшеничный хлеб, чтобы собирать соленые соусы, а также медовик и заварной крем с миндалем. Ансель нервничал и говорил больше, чем следовало бы, но Алиеноре это скорее правилось, чем раздражало.
– Он мне немного напоминает вас в те годы, когда вы служили своему дяде Солсбери, – поддразнила она Вильгельма, сжимая ему руку. – Вы никогда не были таким разговорчивым, но уши у вас краснели точно так же.
– Это потому что я часто оказывался слишком невинным для разговоров, госпожа, – ответил Вильгельм с серьезным лицом.
Она слегка ударила его по руке, таким образом выражая укор, но глаза у нее смеялись.
– А ваш брат тоже поет?
Вильгельм поморщился.
– Я не хочу очернять свою плоть и кровь, но голос Анселя напоминает голос петуха на рассвете. Однако он прекрасно играет в шахматы, – сказал Вильгельм, чтобы смягчить впечатление. – Вы известная мастерица, госпожа, но даже вам будет сложно у него выиграть.
Она сочувственно посмотрела на Анселя.
– Наверное, нам обоим было нечем заняться по вечерам, кроме как оттачивать мастерство. Я с удовольствием проверю, на что он способен.
После ужина Алиенора отвела Анселя в нишу у окна, где стояла шахматная доска с фигурками из слоновой кости и гагата. Вильгельм воспользовался возможностью поговорить с Маргаритой один на один. Она сидела на скамье рядом с жаровней, шитье лежало на коленях, но она сделала всего несколько стежков: это занятие ее явно не интересовало.
– Вы хорошо себя чувствуете, госпожа? – спросил он.
Она уже открыла рот, чтобы ответить ему так, как отвечала всем, но изменила решение и покачала головой.
– Нет, – глядя в пол, сказала Маргарита. – Мне совсем не хорошо.
– Мне очень жаль слышать это.
– Но вы не удивлены. Когда моя горничная держит у меня перед лицом зеркальце и я вижу в нем свое отражение, я понимаю, что выгляжу как ходячий труп.
– Нет, госпожа. Вы выглядите как существо из волшебного царства – наполовину призрачное, но прекрасное.
Она облегченно рассмеялась.
– О-о, Вильгельм, ваши светские манеры не изменяют вам никогда. Я знаю, что выгляжу как ожившая смерть. Ну, может, чуть-чуть теплее. Вы знаете, что я была беременна, когда мы отплывали из Виссанта?
– Такие слухи ходили, но я всегда с осторожностью отношусь к дворцовым сплетням.
– В таком случае вам, наверное, донесли и о том, что я потеряла ребенка?
– Мне очень жаль, госпожа. Это, вероятно, большое горе для нас и моего господина.
Маргарита поджала губы и опустила голову.
– Да, это так. Но Генрих… Его печаль отличается от моей. Я едва ли видела его после нашего приезда в Англию. Он… Он притворяется, будто ничего не произошло, а я – ничто. Если он смотрит сквозь меня, если он меня не видит, то ему не приходится признавать наш провал. Мне хотелось бы… Мне хотелось бы…
Она покачала головой. Ее наполненные слезами карие глаза умоляюще смотрели прямо ему в душу. У Вильгельма разрывалось сердце.
– Молодой король беспокоится о вас, – сказал он, и от этой лжи у него стало горько во рту.
Правда? – угрюмо произнесла Маргарита. – Вероятно, в той же мере, что и я о нем. У нас есть долг и обязанности, но только одному Богу известно, как нам удастся их выполнять. Я слышала, как Икебеф говорил Генриху, что все кошки и п…и темны по ночам…
Вильгельм сморщился от отвращения.
– Если бы я это услышал, то у Икебефа не осталось бы рта, чтобы идти на исповедь, – прорычал он. – И что ответил Генрих?
У Маргариты задрожал подбородок.
– Он был очень пьян, – ответила она спокойно и с достоинством.
Вильгельм выругался себе под нос. Он догадался, что Генрих не сказал ничего, а возможно, даже и согласился. Окружающие всегда оправдывали Генриха. Случившееся никогда не считалось его виной, но рано пли поздно должен наступить момент, когда ему придется отвечать за свою вину.
Маргарита прикусила губу.
– Если вы вмешаетесь, все станет только хуже, – с отчаянием в голосе выпалила она. – Мне не следовало вам это рассказывать. Ради меня и ради вас, прошу вас ничего никому не говорить.
Вильгельм стиснул челюсти.
– Пожалуйста…
– Хорошо, госпожа, – натянуто произнес он. – Если вы так желаете. Но если это повторится и я окажусь рядом, я не стану сдерживаться.