Сегодня было восемнадцатое полнолуние со дня рождения Браси.
Он сидел сложив ноги по-турецки на застеленном линялыми шкурами земляном полу. Мужчина, которому с лёгкостью можно было дать и тридцать лет, и шестьдесят. Посередине жилища горел в глиняном очаге огонь: гудел и потрескивал. Мужчина был светлокож. Вокруг носа и губ залегли заметные, но не слишком глубокие морщины, от чего уголки рта казались всегда недовольно опущенными. Длинные, спутанные рыжевато-золотистые волосы стелились вокруг него, голову венчал колпак украшенный соколиными перьями.
Перед мужчиной лежали красивые разноцветные камушки, собранные им на дне потаённого ручья. Сегодня было необыкновенно тихо. В лесу, где находилась ямная хижина, как обычно всё жило, потрескивало и ухало, к тому же мелкий дождь, переходящий в колючую крупку снега шуршал по конусовидной бревенчатой крыше, будто кто-то невидимый скребётся, просясь к огню, но было тихо. Рухи нынче молчали, не советуя и не требуя ничего.
Мужчина помешал между собой камушки, стал выкладывать их в одной только ему известной последовательности. Разложив поглядел на кумалаки сердито упершись кулаками в колени, затем встал и направился к висящему у выдолбленной в земляной стене прямоугольной полке с глиняными сосудами, кожаными мешочками, каменной ступкой с пестиком. Полка была украшена черепами мелких животных, когтями и сушенными лапками птиц. Подхватив один из кожаных мешочков мужчина запустил в него руку, сделал резкий разворот, в движении выбросив в очаг сушеную травку.
Жилище тут же заволокло синеватым дымом. Огонь в очаге вздыбился, стал выскакивать из горловины, потянулся ввысь к дымоходу. Вдохнувший травяного дыма мужчина изменился в лице. Морщины разгладились, опущенные уголки рта поднялись он рассмеялся немыслимым, срывающимся голосом, выпустив из рук мешочек с травой. С крюка под крышей соскользнули к нему бубен с костяной колотушкой. Поймав их на лету мужчина стал отбивать ритм, выгибаться и скоро, хрипло дышать. Мотал головой, едва не опаливая кончики своих длинных волос. Дыхание стало похожим на ритмичные вскрики «Ха», движения ломанными и неестественными. Танцы продолжались не долго. Очень скоро шаман выбился из сил, прирывисто задышал и рухнул на пол лишь бормоча:
– Ответа, ответа…
Пламя в очаге унялось, снова стало уютно потрескивать. Уже третью луну пытался Кати́р добиться от рухов иного выбора, не согласный брать в ученицы Браси. Отдышавшись, он вновь вернулся к своим камушкам. Сел, запустил правую руку пол волосы в районе затылка, а левой стал читать ответ, водя узловатым пальцем между камней. Ответ был всё тем же – Браси.
Браси рыдала, вновь и вновь заставляя соплеменников плотнее завешивать пологи, и прикреплять на дверные проёмы амулеты. Она басила своим схожим с кошачьим мяуканьем голосом, захлёбывалась слюной, кашляла и вновь басила. Лаяра тем временем одурманенная сбродившим кобыльим молоком не была так уж восприимчива к крику дочери и сидела в хозяйственном помещении, завороженно глядя в огонь. Она ни о чём не думала, лишь красноватые угольки, постепенно терявшие свою яркость волновали её.
Лаяра взяла их приготовленной у входа кучи сухих веток хворостину и осторожно сунула руку в очаг. Занявшаяся веточка вспыхнула ярким факелом, но через минуту стала черна, как и окружавшая Лаяру ночь.
– Ещё,- зашептали из очага. - Ещё пищи…
Женщина наклонилась к огню, едва не сунув голову в горловину очага. Оттуда вырвался сноп искр, и топлива потребовали настойчивее:
– Ещё!
Лаяра кинулась к куче хвороста, схватила целую охапку и бросила в очаг. Огонь разгорелся, осветив помещение ярко, словно днём. Женщина, завороженная пламенем потянулась к сосуду со сбродившим молоком.
Когда в очаге унялось, Лаяра вновь услышала:
– Женщина, - голос был уже сильным, не шепчущим и принадлежал ни то молодому воину, ни то очень уж мужественной жене. – Нынче в твоё селище прибудет шаман Катир. Но это-то ты уже и без меня знаешь…
Оцепеневшая Лаяра только и смогла, что кивнуть в знак согласия.
– Он хочет ослушаться рухов, - продолжил очаг. – Не возьмёт её в ученицы.
– Как не возьмёт? Ведь вождь…