— Ну как, дочка, — задорно подмигнул Мэгги мистер Курли, — хороший Станиславский?
— Вы ожидаете, Слейтон, что я отвечу искренне? — сухо поинтересовалась Мэгги.
— Уверен.
— Так вот. Как театральный анекдот это мило. Но к системе Станиславского имеет мало отношения. Это скорее вахтанговский театр, модернизированный Михаилом Чеховым и как бы на фоне Голливуда.
Повисла тишина.
— А что же такое настоящая система Станиславского? — спросил кто-то, кажется, Мартинес.
— Вы действительно хотите это знать?
— Уверен, — ответили американцы неуверенно и вразнобой.
— Ну что ж. Тогда слушайте.
Глава 10. Настоящий театр Чехова и Станиславского
— Театр Чехова и Станиславского начинается с того, что вы покупаете билеты. Обычно два: мужчина покупает билет для себя и своей жены. Они предвкушают этот поход в театр, как праздник. В день спектакля прибегают домой пораньше, оставляют бабушку с детьми, красиво одеваются, жена слегка красит губы и ресницы, и они едут в театр. Там вешалка, фойе…
— Театр начинается с вешалки! — вспомнил Скайлз.
— Театр, — ледяным голосом напомнила Мэгги, — начинается с покупки билетов. А если какой-нибудь кретин орет в театре, на него шипят.
Скайлз выставил ладонь в знак того, что больше не будет. Мэгги продолжала:
— Вы бродите по фойе, смотрите на фотопортреты знакомых артистов, на душе у вас светло и легко. Потом всех приглашают в зал. Вы находите свое место. Все сидят, шепчутся и ждут. Так подходит время начала и проходит еще пара минут. Потом медленно гаснет свет, а когда он снова загорается, на сцене стоит человек. Один человек в обычном костюме, хорошем, но не лучше, чем у зрителей. Немного выше среднего роста, обыкновенный человек, средних лет, не красавец, но без видимых недостатков…
— Типа Билла Клинтона, — прокомментировал Томсон себе под нос. Мэгги словно запнулась.
— Нет, — сказала она негромко, — совсем не типа Билла Клинтона. Вообрази себе, Горли, самого непохожего на Билла Клинтона человека, такого, что его слепой за сто ярдов никогда не спутает с Биллом Клинтоном. Удалось?
Томсон напряженно кивнул.
— Вот он и стоит на сцене. Он просто стоит, ничего не выражая собой. И смотрит то в пол, то в зал, но тем же взглядом, что в пол. Как бы думая о своем. И понимая мимоходом всех и каждого, но в то же время не осуждая и не прощая его. И ты сидишь, и боишься, что этот человек посмотрит на тебя, и в то же время боишься, что не посмотрит.
Скайлз шумно вздохнул. Мартинес кашлянул и несмело возразил:
— Но ведь это домыслы. На самом деле просто актер стоит на сцене, и всё.
— Домыслы, — подозрительно легко согласилась Мэгги, — ты так и говоришь себе: это домыслы. А что происходит в действительности? Ничего. На сцене стоит какой-то субъект, похожий на тебя. Ты бы мог стоять на его месте. Но ему хотя бы заплатят деньги, а ты… нет, дело не в деньгах. А в том, что ты ждал праздника, а тебе показали тебя. И ты украдкой смотришь на свою жену и думаешь, что вот, не нашел ничего лучше, как пригласить ее сюда, на это мутное, непонятное зрелище, а лучше бы купил ей цветов и пиццу. И тебе становится настолько жаль жену, что ты чуть не плачешь. И тут слышишь там и сям, как зрители шмыгают носами, и понимаешь вдруг, что вы — одно, и всё человечество не больше, чем один человек. И это всё тебе сказал какой-то кретин тем, что просто стоял на сцене одну минуту.
— Постой, — встрял Мартинес, — но ведь пьеса — это все-таки буквы. Это всё есть у Чехова?
— У Чехова всё между букв, — мрачно ответил Скайлз.
— Но чтобы хоть что-то влезло между букв, — не унимался Мартинес, — надо, чтобы проперлась хотя бы одна буква.