Я ввез тележку к ней в комнату. Она побледнела и приняла валидол.
— Мне, — начал я.
— Стыдно? — угадала она.
Я кивнул.
— Тогда, — сказала она, — будь так добр, выслушай меня очень внимательно. Мне было хорошо с тобой все эти годы за исключением тех трех раз, когда ты припирался с цветами и начинал макать меня башкой в соус из своих мозгов. Если ты будешь делать это раз в год, я, так и быть, с этим смирюсь. Но три раза в неделю, Гэри, для меня физически много. Когда ты в следующий раз приобретешь оранжерею, не привози ее сюда. Повесь этот костюм в шкаф и не надевай до моих похорон. А если тебя еще засвербит изнутри, веди себя как мужчина, то есть, напейся до состояния клинической смерти и в этом своем состоянии поделись этим своим состоянием с соседями по бару. А теперь, Гэри, пожалуйста, спусти штаны. Так. А теперь подойди к окну и прислонись жопой к стеклу.
Я сомнамбулически исполнил ее просьбы.
— Тебе стыдно? — спросила Элизабет.
— Да. Она кивнула и закурила. Потом не спеша прочитала газету. Напоминаю вам, что я все это время стоял голой жопой к оконному стеклу.
— Тебе стыдно? — спросила Элизабет минут через восемь.
Я вгляделся в мутный сумрак своей души.
— Пожалуй, нет, — ответил я наконец. — Мне холодно.
— Можешь одеваться, — резюмировала она сухо и не глядя на меня.
Глава 28. Приближаясь к настоящему моменту
— Так с помощью несложного трюка я вылечился от тягостного стыда. Не знаю только, Лиза, можно ли рекомендовать эту методику твоему испанскому другу…
— Да какой там друг! Я же объясняю тебе, мой придурок Фил контактировал с этим голубым, Фредом, по поводу каких-то махинаций на тотализаторе. И Фред в порядке хохмы ознакомил его с некоторыми врачебными тайнами своего дружка-психоаналитика. Слушай, а может быть, он так клеился к моему Филу?
— Может быть.
Утро понемногу заливало комнату розовым светом. На углу хриплоголосый мальчишка торговал газетами. По пожарной лестнице ярдах в двадцати наискось от окна неторопливо спускались двое домушников в черных масках с прорезями для глаз и с фирменными альпинистскими рюкзаками за спинами. Тот, что лез вторым, подмигнул Мэгги. В прозрачном холоде утра проявлялась отдельная и нерастворимая линеечка жары. Жара и холод не смешивались, как вода в душе у Гэри Честерфилда, когда он жил в Далласе.
— Гэри! — требовательно произнесла Лиза. — Сколько там осталось досюда?
— Две недели.
— Тогда я относительно спокойна. Не то чтобы за две недели нельзя было бесповоротно обосрать всю свою жизнь, нет, можно и быстрее, но ты все-таки более созерцателен, чем деятелен. Вали дальше, и мы в тебя верим. Готова замазать на двадцатку, ты проснулся среди ночи, ощутив нечто нехорошее. Что?
— Что? А я спрошу тебя в ответ, что почувствовал Гектор, когда на него надвигался Ахиллес, огромный, как подъемный кран, и мрачный, как экономическая перспектива России? Что почувствовал Марат, когда к нему в ванную без стука ворвалась бледная гражданка с вот таким ножищем в руке?! Или, чтобы тебе было проще, что ощутил его товарищ Робеспьер, когда только тонкие стены сарая отделяли его от им же вскормленной бесноватой толпы? Или — совсем уж элементарно — представь себе: ты просыпаешься среди ночи, белая, мягкая и изнеженная, в одной койке с нашим общим другом Маркусом, и вдруг видишь, что в его глазах горят красненькие огоньки, как на выключенном телевизоре, а клыки отвисли на добрых два дюйма? Что почувствуешь ты, Лиза?
— У меня, Гэри, был учитель в младших классах, так он всегда требовал, чтобы мы отвечали за себя. Ты видишь, он воспитывал в нас таким образом личную ответственность. Поэтому я не буду отвечать за тех трех джентльменов, хотя догадываюсь, на что ты намекал. Что же до меня, то я для начала завизжала бы, как толпа болельщиков на трибуне, когда их команда забивает решающий мяч, и, думаю, слегка бы описалась, хотя гарантировать не могу. Потом я попробовала бы убежать, но запуталась бы в одеяле и трахнулась об пол башкой. А потом бы, вероятнее всего, проснулась в достаточно спорном виде. Сумела я ответить на твой вопрос?