— Ну и как тыква, Билли? Она-то хоть оказалась нормальной?
— К сожалению, нет. От жизни в утробе этого стихийного ботаника у нее развилась агорафобия, и ее пришлось заколоть. Из нее сварили кашу с пшенкой и подали в бесплатное отделение. А, Тревор! Я слышал, майорану и земли не надо, чтобы прорасти. Достаточно влажной среды.
— Например, смоченного пуншем брюха.
— Например. Что скажешь, Тревор?
— У меня нет охоты трепаться попусту.
— А если бы была, что бы сказал?
— Что многое прекрасно произрастает в дерьме. Кроме светлых мыслей и благих речей.
— О! О! Джимми! быстрее запиши эти слова!
— Они не портятся, Уильям Балтер. Не торопись так. Один страховой агент из Цинциннатти так спешил оформить одного банкира, что напоролся на собственную перьевую ручку и умер в страшных мучениях. Он истек кровью, смешанной с чернилами. Но хуже всего оказалось то, что он намухлевал с договором, и на том свете ему пришлось писать объяснительную длиной в милю. И представляешь, Билли Балтер, он писал ее собственной синей кровью на гигантском саване, похожем на снежное поле. Удивительно, что даже этот оборот дел ничему не научил бывшего страхового агента, и он в спешке допустил три помарки.
— И его, конечно, заставили переписывать.
— Это не то слово, дружище Билл. Щадя твой сон, я не скажу тебе, сколько раз ему пришлось переписывать. Скажу только, что он измарал собой территорию, равную двум Бельгиям.
— Ну, это сравнительно небольшая страна.
— Тогда поторопись, Билли. Ты, я вижу, позавидовал его карьере.
Билли и тут нашелся с ответом, но к нему подошла Катарина.
— Билли! Твоя трубка при тебе?
— Так точно, мэм. Как говорят наши немецкие братья, яволь.
— Стало быть, и табачок на месте?
— Без сомнения.
— Не уделишь щепотку на пунш?
Билли в видимом затруднении посмотрел на своего брата Джимми, но тот пожал плечами, как бы давая понять, что речь идет не о его проблемах.
— Мэм… постоянный тяжелый труд… на благо, разумеется, американского народа — я хочу сказать, что он негативно влияет на память и умственные способности индивидуума. Да, мэм. То есть, я теоретически допускаю, что мог спьяну или в дурной компании неподобающе пошутить относительно ваших рецептов… в том отношении, что только табачка там и недоставало, но свидетель Господь, мэм, никогда! клянусь каждой полосой и звездой! никогда — ни наяву, ни во сне, ни в коме я бы не посмел даже близко…
— И совершенно напрасно. Наши с тобой прадеды всегда добавляли в пунш табак, а они понимали толк в пунше. Так что побереги свое красноречие для кого-нибудь помоложе, а мне ссуди табачку.
— Пожалуйста! Миссис Катарина… раз уж вы сами невольно затронули эту струну… а ваша наемная работница — Мэгги, если не ошибаюсь…
— Она на втором этаже, скоро спустится. Терпение украшает мужчину.
— Начну украшаться, мэм. Всегда ваш по любому вопросу. Найти меня легко: как увидите моего братика, значит, и я где-то рядом.
— Твой язык определенно нуждается в порции пунша. Больно он легок.
— Вы сказали, мэм, не я.
Глава 48. Старые знакомые
К половине десятого колени Майка Гринвуда слегка затекли, да и все званые гости уже просочились внутрь дома. Собрался туда и Майк, как еще один гость вышел из тьмы в свет, да только его лицо отчего-то не то чтобы не осветилось, а как бы не попало в фокус.
— Доброго вам здоровья, мистер Гринвуд. Не представляете, насколько я рад наконец вас увидеть. Вы, вероятно, меня не помните…
— Отчего же, — невозмутимо отвечал мистер Гринвуд, — мы встречались в Корее.
— У вас превосходная память! Особенно если учесть, что меня редко узнают в лицо. К сожалению, во время корейской кампании нам не удалось поболтать, так как я тогда из тактических соображений выступал, хе-хе, за команду Кореи.
— Мне ли этого не помнить, сэр! Вы будете смеяться, но я видел вас не где-нибудь, а в оптическом прицеле.
— Это действительно смешно. И что же помешало вам спустить курок?
— Осечка.
Старики посмеялись самым добродушным образом, похлопывая друг друга по плечам.
— Да, сэр, — продолжал мистер Смит (если, конечно, вы сами еще не поняли, что это был мистер Смит), — человеческое оружие так ненадежно. Вы просто не представляете себе, насколько ненадежно человеческое оружие. Однажды я видел бамбук, проросший сквозь приклад. Жизнь одолела смерть так буквально и явственно, что мне стало обидно за смерть. Да, сэр.