Поэтому больной поторопился покинуть Краков. Он должен был это сделать, чтобы успеть попасть в последний пункт — Вену — к мрачному как никогда доктору Фрейду. Тем не менее отец психоаналитики любезно принял коллегу Ауфшнайтера. Не было никакой тайны в том, почему отец Зигмунд и дочка Анна не удивились его приезду. Причина этого теплого и почти братского врачебного приема заключалась в письмах, пришедших до приезда больного. В момент встречи со своим «блудным сыном» Фрейд уже получил детальные сообщения от Ференци, Эйтингтона и Ранка, а также и подробный анамнез из госпиталя в Алленштейне, составленный доктором Абрахамом. Естественно, этот случай заинтересовал отца психоанализа, и он сразу же принял больного в своем холодном доме. Он притворялся — позволим себе употребить это выражение, — что читает его статью и даже делает в ней пометки, а на самом деле наблюдал за состоянием больного. Он ждал неделю, самое большее — две, пока у паломника не заболели зубы: сначала один, потом еще один и, наконец, вся челюсть. Не потребовалось особого труда, чтобы установить, что у бедного доктора Ауфшнайтера рак челюсти под нижним правым коренным зубом («смертельная болезнь Фрейда»).
Конец последовал довольно быстро, так что до нового 1916 года психоаналитик уже не дожил. После окончания Великой войны его паломничество станет краеугольным камнем работы под названием «Психология военного больного», тему которой Фрейд с трудом уступил доктору Абрахаму, и даже разрешил тому опубликовать ее под собственным именем, ограничившись только посвящением мэтру.
Однако это случится гораздо позже, когда Великая война закончится. Накануне нового 1916 года ни Абрахам, ни Фрейд не знали, дождутся ли они наступления очередного года; не знал этого и отец Донован, потерявший в новогоднюю ночь солдата. На этот раз он не подбадривал юношу, не уговаривал его доползти до траншеи. Парня доставили с огромной кровавой раной в животе, и было настоящим чудом, что отец Донован успел его исповедовать. Он уже не в первый раз терял солдат, но, ради Бога, ведь это был Новый год. Смерть в эту ночь он переживал особенно тяжело. Он стоял с непокрытой головой пред блиндажом в окопе 29-го шотландского полка и смотрел на небо. Он никогда не представлял себе, что одним взглядом можно охватить столько неба и столько звезд.
Ханс-Дитер Уйс в эту новогоднюю ночь еще не пел, но вскоре он запоет, в этом не следует сомневаться.
Гийом Аполлинер до нового 1916 года не нашел себе новой возлюбленной.
Штефан Хольм не дожил до Нового года. Холеру он сначала почувствовал как слабую боль внизу живота, но болезнь развивалась с такой скоростью, что его едва успели уложить на койку. Он умер в импровизированном санитарном бараке вблизи окопов. Койки там стояли впритык одна к другой, словно скамейки на галерах. Одни больные дрожали от холода, кутаясь в грязные одеяла, другие что-то вяло жевали, третьих рвало. Мертвенные лица с серой кожей и большими серьезными глазами ждали только одного — смерти. Это были уже не солдаты, не люди, а какие-то уродливые существа, заплатившие своей болезнью за наглость тех, кто выжил. Штефан ничем не отличался от других больных. Его последние слова были: «Мое кепи пошлите в Варшаву». Никто не понял, почему он это сказал, и кепи отправили родителям в Гейдельберг.
Борис Дмитриевич Ризанов с двумя своими друзьями весьма театральным способом бежал из немецкого плена, об этом была статья в «Русском слове». Оторвав несколько досок и использовав свой обычный рабочий инструмент — лопаты — вместо весел, беглецы переправились через пролив Малый Бельт в Балтийском море. С датского острова Богё пленных отправили в Ассен, а оттуда через Швецию они уехали в Россию.
Фельдмаршала Бороевича фон Бойну южное солнце ласкало весь последний день 1915 года, а он до полуночи носил один форменный комплект одежды, а после полуночи — другой. Никто не заметил, когда он сменил абсолютно одинаковые маршальские мундиры и сам себя (пожатием левой руки и правой ладони) поздравил с новым 1916 годом.
Дядюшка Либион и дядюшка Комбес встретили новый 1916 год в обществе проституток, увечных художников и провинциальных жонглеров. Все были в веселом настроении и одну за другой выбивали затычки из только что прибывших бочек с кислым туронским вином.
Жан Кокто в новогоднюю ночь открыл последнюю банку фальшивой мадагаскарской говядины. На самом деле он угостился омарами, таявшими у него под языком, смешиваясь со словами, обращенными к самому себе: «Надо найти эту мошенницу Кики с Монпарнаса. Каждая ее банка стоит этих денег».
Лилиан Шмидт в новогоднюю ночь вновь выступала в одном из берлинских кабаре. Теперь ей и в голову не приходило петь «It’s a Long Way to Tipperary», но своим огрубевшим голосом, теперь весьма близким к разочарованным глубинам альта, она запела «Die Wacht am Rhein».
Фриц Габер не заметил прихода нового года. В 1915-м он потерял жену Клару Иммервар, но в новом году нужно было усовершенствовать баллоны для выпуска газа, получше обучить солдат, изобрести способ применения газа с помощью авиации. Нет, у него не было времени, чтобы думать о том, что новый год сменяет старый; он уже готовился подвести итог своей жизни, не зная, что это будет стоить ему очень дорого.
Люсьен Гиран де Севола в новогоднюю ночь придумал, как использовать свои довоенные таланты, и стал первым командиром французской роты военного камуфляжа.
Подводник Вальтер Швигер встретил Новый год, как ему и положено — под водой, со своими змеями, мегалодонами, морскими драконами и кракенами. Команда в новогоднюю ночь пела или…
Солдат Джорджо Кирико продолжал писать свои метафизические полотна, а в новогоднюю ночь благодарил бога за то, что о его подражателе Карло Рота нет ни слуху ни духу.
В день прощания со старым 1915 годом Аманда Хенце стала самой счастливой и самой несчастной матерью на свете. Ее сын Ганс Хенце сел за рояль перед немногочисленными слушателями и исполнил «Колыбельную» Шопена, разумеется, только правой рукой, потому что левой он умел не играть на рояле, а писать стихи на французском языке.
Тринадцать дней спустя по старому стилю новый 1916 год встретили и Сухомлиновы. Старый год они провели под домашним арестом в своем доме в Петрограде. Бывший военный министр безуспешно пытался сперва подкупить охрану, чтобы ему купили бутылку грузинского коньяка, а затем соблазнить свою леди Макбет на то, чтобы она предоставила ему хотя бы часть белых парусов своего тела — хоть с носа, хоть с кормы, — но, не добившись успеха ни в том ни в другом, уснул недовольным и встретил новый 1916 год во сне.
Великий князь встречал Новый год в старом Тифлисе, в штабе вместе с казаками, и чувствовал себя как в клетке. Он был окружен простыми людьми, настоящими убийцами, стершими для этой одной-единственной ночи кровь со своих шашек, рук и папах. Но это был Кавказ, и именно с такими подданными наместник встретил новый 1916 год.
Нейрохирург Сергей Честухин в конце 1915 года был демобилизован и вернулся в Петроград. На фронте все больше солдат становились жертвами фаберовского газа, и поэтому для хирурга прибавилось работы в той клинике, из которой он отправился на фронт. Благодаря этому Сергей и Лиза Честухины снова встретили Новый год вместе. Правда, это было не совсем так. Лиза, словно отвергнутая, сидит в углу. Сергей стоит, опираясь на косяк двери. Лиза улыбается. Сергей серьезен. Лиза встряхивает волосами цвета меди и по-детски машет рукой, разгоняя дым. Сергей продолжает курить папиросы, набитые черным табаком. Такая картинка встречи второго военного Нового года осталась в памяти Маруси.
Госпожа Лир не дожила до встречи нового 1916 года. Умерла в Нише, под артиллерийскую канонаду, незадолго до того, как болгары промаршировали по городу. Госпожа Лир умерла на улице среди всеобщего бегства. Люди хлестали волов, вокруг их ног метались шерстистые свиньи мангалицкой породы. Мимо нее двигались разоренные крестьяне, цыгане со своими кибитками, офицеры с орденами, хромые солдаты, замотанные в лохмотья, военные интенданты с папками под мышкой. Все они куда-то шли, и госпожа Лир тоже шла, но она уходила далеко от этого мира.
Живка Д. Спасич, белградская портниха, была счастлива, что ей удалось найти новое помещение для своего ателье, расположенного ранее на Дунайской улице. Там случалось всякое, а здесь по новому адресу все всегда оставалось на своем месте. Ателье на улице Принца Евгения № 26 ей настолько понравилось, что она не закрыла его даже тогда, когда ее клиентами стали исключительно лица в форме австро-венгерской армии, так что ее деятельность процветала не только в новом 1916 году, но и в следующие годы, и никто, абсолютно никто больше не исчезал, задернув за собой занавеску примерочной.