Во второй половине декабря было решено основательно допросить Фукса, используя как предлог то, что он сам спрашивал совета относительно переезда своего отца в Лейпциг (находившийся в коммунистической зоне Германии). Вести допрос было поручено Уильяму Джеймсу Скардону. Он не был ученым, но считался одним из самых способных и опытных следователей в Англии. После войны он вел дела Уильяма Джойса и других предателей. Манера его общения была спокойной, располагающей к себе. Нетрудно представить его персонажем одного из городских романов Уэллса — скорее всего мистером Киппсом. Он был терпелив, тактичен и поразительно настойчив, и ясно было, что именно эти качества потребуются в беседах с Клаусом Фуксом, чтобы вытянуть из него правду.
21 декабря Скардон приехал в Харуэлл и встретился с Фуксом в кабинете Генри Арнольда. Внешне атмосфера беседы была сердечной и непринужденной — просто обычный разговор одного из ведущих сотрудников исследовательского центра с офицером службы безопасности. Представив их друг другу, Арнольд исчез. Скардон начал со сведений, которые Фукс сообщил о своем отце. Может, ученый еще что-нибудь добавит?
В течение часа с четвертью Фукс очень откровенно рассказывал о своей семье. Он подтвердил, что сестра его живет в Кембридже, штат Массачусетс, по Лейквью-авеню, 94, а брат находится в Давосе, в Швейцарии. Сказал, что в 1932 году на выборах бургомистра Киля, будучи членом социал-демократической партии, поддерживал кандидата от коммунистов за неимением своего. За это Фукс был исключен из партии и перешел на сторону коммунистов. Вспомнил фамилию и адрес семьи квакеров, с которыми подружился после приезда в Англию в 1933 году; познакомился он с ними через невесту своего двоюродного брага и потом жил с этой семьей по разным адресам на юге Англии вплоть до 1937 года. В Бристоле участвовал в работе комитета в поддержку испанской демократии, когда там шла гражданская война.
Потом Фукс работал с профессором Борном в Эдинбургском университете, шесть месяцев сидел в лагере для интернированных в Англии и затем в Шербруке, в Канаде, где познакомился с коммунистом Гансом Кале — потом он видел Кале один раз, на собрании Союза свободной немецкой молодежи в Лондоне. Далее Фукс работал в Английской программе атомных исследований «Тьюб эллойз» в Бирмингеме, в 1943 году был направлен в США, дважды посещал свою сестру в Массачусетсе — на Рождество этого года и весной следующего.
Все это Фукс излагал охотно и без запинки. И тут Скардон спросил:
— А вы не вступали в контакт с советскими представителями, когда были в Нью-Йорке? И не передавали этому человеку информацию о своей работе?
Фукс удивленно раскрыл рот, затем едва заметно улыбнулся:
— Думаю, что нет.
Скардон продолжал:
— Я располагаю точными данными, что вы виновны в шпионаже в пользу Советского Союза. Например, во время пребывания в Нью-Йорке вы передавали русским информацию, относящуюся к вашей работе.
Когда Фукс снова покачал головой со словами, что он так не думает, Скардон пришел к выводу, что с учетом тяжести обвинения это довольно двусмысленный ответ.
Фукс сказал:
— Не понимаю. Может, вы уточните, что вы имеете в виду. Я ничего подобного не делал.
Затем он заметил, что ничего не знает, и добавил, что в то время считал разумным не предоставлять Советской России информации об атомной бомбе. Скардон перешел к другим вопросам. Слышал ли Фукс о профессоре Гальперине? Да, Гальперин высылал ему научные журналы, когда он был интернирован в Канаде, но лично они никогда не встречались. Впрочем, Фукс припомнил, что, будучи в Нью-Йорке, один раз съездил в Монреаль.
В 13.30 сделали перерыв. Фукс пошел на ленч один. После двух часов собеседование продолжилось. Скардон опять предъявил обвинение в шпионаже, а Фукс снова отверг его, сославшись на отсутствие доказательств. Однако сказал, что при наличии таких подозрений против него вынужден будет уйти из Харуэлла. Под конец обсудили переезды его отца в Германии. Собеседование продолжалось четыре часа, и не было никаких признаков того, что Фукс дрогнул. Скардон вернулся в Лондон.
Чего-то он добился, но немного. Фукс признал, что в юности был близок к коммунизму, и обронил неудачную фразу: «Я так не думаю». Рассказал кое-что о своих переездах и знакомствах. И все. Этого было явно недостаточно. На таком основании арестовать его нельзя. Всегда можно ссылаться на то, что Фукса приняли за кого-то другого.
Между тем Фукс теперь был насторожен, и встал вопрос, что делать дальше. Если он виновен, то, вполне возможно, попытается бежать из Англии. Не исключено и самоубийство. Многие требовали посадить его под каким-либо предлогом, пока не поздно. Но Скардон предпочитал ждать и надеяться на лучшее: он сам еще не был убежден в виновности Фукса. С другой стороны, он уехал из Харуэлла вполне уверенным, что в душе у Фукса происходит жестокая борьба. Если не торопить события и не давить на Фукса, вполне можно надеяться на то, что в конце концов физик расколется добровольно. В любом случае контрразведка зависит от его признания: без него нельзя заводить уголовное дело. Скардон полагал, что не надо провоцировать сопротивление Фукса. Следует дать ему время, чтобы он на рождественских каникулах хорошенько все обдумал. Скардон не верил, что Фукс пойдет на неразумные шаги. Пока это была голая интуиция — предчувствие, что у него возникло какое-то взаимопонимание с ученым, — но в конечном счете Скардон оказался прав.
30 декабря — накануне Фуксу исполнилось тридцать восемь лет — Скардон приехал в Харуэлл. Фукс был спокоен и нетороплив. Он снова отверг обвинения и сказал, что ничем не может помочь. Подобное обсуждение его перемещений в США в 1944 году ничего нового не дало. В конце собеседования Скардон заметил, что у Фукса пересохли губы, но это не могло служить доказательством виновности.
10 января 1950 года сэр Джон Кокрофт, директор центра, вызвал Фукса и сообщил ему, что, поскольку отец ученого переехал в Лейпциг, для всех, имеющих отношение к нему, было бы лучше, если бы Фукс уволился из Харуэлла и перешел в какой-либо университет.
13 января Скардон появился в Харуэлле и провел третье собеседование в кабинете Арнольда. Они снова остались одни. Помнит ли Фукс точный адрес своей квартиры в Нью-Йорке в 1944 году? Прошло почти шесть лет, и он не вполне уверен. Однако с помощью карты он смог сказать, что это было на 77-й стрит, возле Сентрал-парка, в середине квартала между Колумбус-авеню и Амстердам-авеню. Когда Скардон заметил, что службы безопасности усиленно интересуются этой квартирой и прочими делами, связанными с Нью-Йорком, Фукс явно обеспокоился. Он еще отвергал все обвинения. Однако сказал, что придется уйти из Харуэлла. Ему нетрудно будет найти место в университете, но сначала он возьмет отпуск.
Итак, после трех длительных бесед они зашли в тупик. Скардон безуспешно пытался внушить Фуксу, что служба безопасности вовсе не собирается уничтожить его. Если он и оступился в Нью-Йорке во время войны, лучше было бы сознаться в этом прегрешении. Фукса ценят в Харуэлле. Не исключено, что, если расчистить мусорный завал, будет найдена какая-то возможность продолжать работу здесь. Но оставлять нынешнее напряженное состояние совершенно не приемлемо.
Сам Фукс прекрасно понимал, что контрразведке неизвестны ни масштабы его измены, ни ее продолжительность. На протяжении первой половины января он не переставал задавать себе вопрос: «Признаться ли в небольшом прегрешении, если мне дадут остаться в Харуэлле? Но если я останусь, уверен ли я, что больше не выдам никаких тайн?»
Все это он изложил в своем признании:
«В то время мне стало известно, что имеются доказательства, будто я выдавал секретную информацию в Нью-Йорке. Мне был предоставлен шанс сознаться в этом и остаться в Харуэлле либо уйти. Я не был уверен, смогу ли удержаться, и потому отверг обвинения и решил уволиться из Харуэлла.
Однако мне стало ясно, что из моего ухода в таких обстоятельствах последует ряд событий. Я нанесу тяжелый ущерб центру и своей любимой работе; более того, я оставлю подозрения против людей, которых я любил, которые были моими друзьями и считали меня своим другом.