Я посоветовал ей вызвать полицейских по телефону. Она набрала центральную и попросила соединить ее с полицией. Кто-то пытается ворваться в квартиру № 4 по Сомерсет-стрит, 511.
Невероятно быстро те же двое полицейских очутились у двери моей квартиры. Тот, с кем я разговаривал, констебль Томас Уолш, не тратил времени на формальности. Он настежь распахнул дверь. Вместе с коллегой констеблем Джоном Маккаллоком они застигли этих четверых за просмотром моих бумаг.
Мы чуть приоткрыли дверь миссис Эллиот и слушали, что будет происходить дальше. Констебль Уолш, видимо, потребовал объяснений, и Павлов отвечал тусклым, казенным тоном:
— Эта квартира принадлежит сотруднику советского посольства по фамилии Гузенко, который сегодня уехал в Торонто. Он оставил тут некоторые документы и дал нам разрешение взять их.
Тон констебля Уолша был не менее официальным:
— А он давал вам разрешение взламывать дверь или, — он показал на перекрученный замок, — вы это сделали голыми руками?
Павлов возмутился.
— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! У нас был ключ от этой квартиры, но мы его потеряли. И вообще, этот замок — собственность Советского государства, и мы с ним можем делать, что хотим. Я настаиваю, чтобы вы покинули квартиру!
Уолш переглянулся с Маккаллоком и обернулся к Павлову.
— Констебль Маккаллок настаивает, — заявил Уолш, — чтобы мы оставались здесь до прибытия инспектора. Надеюсь, вы не возражаете. Пока что позвольте взглянуть на ваши документы.
Наконец, появился инспектор Макдональд и начал допрашивать всю четверку более основательно. Павлов чуть не лопнул от злости. Он кричал, что констебли оскорбили советских дипломатов и нарушили их иммунитет. Инспектор распорядился не уходить, пока он не наведет справки, но после его ухода Павлов приказал троим подчиненным оставить квартиру. Уолш и Маккаллок не пытались их останавливать.
Около четырех утра послышался новый стук в дверь нашей квартиры, теперь негромкий, украдкой. Я не успел рассмотреть, кто это был.
Наутро нас посетил другой инспектор городской полиции Оттавы. Он сказал, что Королевская канадская конная полиция хотела бы побеседовать со мной во Дворце правосудия.
Анна издала глубокий вздох облегчения.
— Наконец, Игорь, наконец-то, — воскликнула она. — Они готовы тебя выслушать. Я так рада!
Поспешно одеваясь, я смотрел на Анну. Она была бледна и взвинчена.
— Что ты собираешься делать, пока я буду во Дворце правосудия? — спросил я. Ответ Анны был весьма характерным:
— У меня большая стирка. Обо мне не беспокойся, Игорь.
Прием, оказанный мне во Дворце правосудия, был полной противоположностью вчерашнему. Меня ожидали высокопоставленные полицейские и следователи прокуратуры. Разговаривали они со мной вежливо, и на протяжении почти пяти часов я отвечал на их вопросы. Документы вызвали большой интерес, и после моего перевода они долго обсуждали их.
Когда я рассказывал, как мне было трудно добиться, чтобы кто-то меня выслушал, офицер КККП усмехнулся:
— Вы были не так одиноки, как вам казалось.
Гражданский следователь добавил:
— Сейчас легко разговаривать после того, как мы с коллегой столько времени просидели в парке, наблюдая за вашей квартирой.
Значит, эти двое были из полиции, а не из НКВД, как я подозревал. Оказалось, в течение двух часов, пока мы с Анной и Андреем ждали в приемной министра, канадское министерство иностранных дел и КККП решали, как с нами поступить. Обратились к премьер-министру Маккензи Кингу. Решено было «пасти» меня несколько дней, чтобы определить, действительно ли я тот, за кого себя выдаю, или просто сумасшедший, помешавшийся на красной угрозе. Они также подозревали, что если я не самозванец, то неизбежен крупный международный скандал.
После напряжения тех дней в моей жизни было еще немало угрожающих положений, несмотря на усиленную охрану. Большие трудности оказались связаны с беременностью Анны, потому что Павлов знал, что она будет рожать, и следил за всеми больницами в радиусе десятков километров. Поэтому в декабре было решено, что один из констеблей доставит ее в больницу и объявит себя отцом ребенка. Прикинувшись безграмотным иностранцем, он сумел обойти почти все бюрократические требования в отношении анкет. На ломаном английском языке он настаивал, что он фермер-поляк и Анна тоже полька, едва знающая пару слов по-английски.
Родилась девочка три килограмма весом. Два дня спустя медсестра остановилась у постели Анны и воскликнула:
— Привет! Вы меня не помните! Я ухаживала- за вами в Оттаве, когда вы рожали в прошлый раз!
Анна окаменела от ужаса, но все же сумела разыграть и дальше свою роль. Она жена поляка-фермера. И никогда не была в Оттаве. Тут появился её «муж»: и акушерка, видимо, решила, что обозналась. Никаких последствий этот инцидент не имел, но мы здорово перепугались.
Жить, вечно скрываясь, — не сахар. Я давал показания чуть ли не на двадцати шпионских процессах, но всегда был под строжайшей охраной. КККП не хотела рисковать, зная, что у Павлова долгая память, а у НКВД — тем более. Может быть, настанет такое время, когда им это надоест, и тогда мы с Анной сможем нормально жить с нашими детьми.
Александр Казначеев
16. Прощай, Бирма
Из книги «Внутри советского посольства»
В конце 50-х годов советский дипломат Александр Казначеев, «по совместительству» офицер разведки, работал в Бирме — стране, где не мог рассчитывать на защиту местных органов безопасности. Однако он собрался перебежать не к бирманцам (как Гузенко к канадцам на их территории), а к американцам, имевшим там посольство. Перед Казначеевым стоял совсем недавний пример коллеги, который пытался бежать, был схвачен и отправлен домой, где его ждала понятная судьба. Этот случай не разубедил Казначеева в намерении бежать, наоборот, окончательно побудил порвать с жестокой советской системой, но зато подсказал выбор тактики при планировании побега.
Я утвердился в своем решении: далее нельзя ждать, я не могу больше работать с кремлевскими преступниками и их подручными в советском посольстве и должен бежать как можно скорее. Но не менее ясно было и то, что я не смогу остаться в Бирме, хотя мне очень этого хотелось. Мое присутствие в стране после бегства поставит в крайне неудобное положение бирманское правительство. Я это и сам понимал, и то же самое мне сказали, наведя справки, бирманские друзья. Скрыться в США — стране, которую все, во всяком случае, коммунисты, считали лидером свободного мира, — казалось самым логичным решением и лучшим способом внести мой скромный склад в дело свободы и процветания Бирмы.
План мой был прост. Выждать первого удобного момента, когда мое бегство сильнее всего ударит по престижу советского правительства в Бирме, и уйти к американцам. Я знал, что советское начальство заклеймит меня как предателя, но совесть моя будет чиста, я изменю «им», а не своей стране. Я поведаю всему миру правду о грязных играх советского правительства в Бирме. Это будет моим вкладом в будущее России и моих бирманских друзей. Если мое бегство в Бирме пройдет успешно, это будет еще одним ударом по прочности коммунистической тирании в России и окажет моральную поддержку силам свободы и демократии во всем мире.
Ближайшим друзьям бирманцам я признался, что намерен бежать в США. Они расстроились из-за неизбежного расставания со мной, но обещали любую помощь, какая будет в их силах, даже готовы были спрятать меня, если понадобится.
Долго ждать не пришлось. В конце апреля 1959 года произошли подряд два события, которые определили время моего ухода и расчистили путь. Первым был скандальный провал операции советской разведки против основных бирманских газет — дело корреспондента ТАСС Ковтуненко. Его клеветническая подделка, опубликованная в местном бюллетене ТАСС 23 апреля, вызвала бурю протестов в бирманской прессе, что привлекло внимание общественности к данному случаю советского вмешательства во внутренние дела Бирмы.