1946 году советский делегат в ООН дал понять, что в миролюбивой коммунистической России «очень хорошо известны» принципы использования атомной энергии. Однако эта энергия используется в его стране исключительно в мирных целях чтобы менять течение рек и сносить мешающие горы. Это была приятная новость для мира, смертельно уставшего после шести лет самой опустошительной войны в истории.
Как ни удивительно, мировая общественность по-детски доверяла этим советским заявлениям. Такой образ мышления почему-то восстанавливается после периодов разочарования, вызванных очередным разоблачением советской лжи. Объяснить это явление невозможно. Правда, не все приняли на веру в 1946 году разглагольствования Советов о сугубо мирном характере атомных исследований. И первой усомнилась в этом Комиссия по атомной энергии США.
Члены Комиссии были утверждены сенатом в апреле 1947 года. На первом же заседании была рассмотрена докладная записка, которую я представил коллегам. В записке отмечалось, что мы не располагаем информацией, проводили ли ранее разведывательные подразделения Манхэттенского проекта непрерывное слежение за уровнем радиоактивности в атмосфере. «Это, говорилось в записке, было бы лучшим способом определить, проводят ли другие страны испытания атомного оружия. Надо исходить из того, что любая страна, создавая полномасштабное производство атомного оружия, должна будет хотя бы раз испытать его, дабы убедиться, что оно «работает». Если у нас нет такой системы слежения, следует поднять вопрос о необходимости ее создания, а тем временем незамедлительно приступить к разработке». Предложение прошло единогласно, и председатель сказал, что раз это моя инициатива, я и буду заниматься данной системой.
В то время никто не хотел заниматься слежением, считая это пустой тратой времени, людей и денег. Большинство специалистов были уверены, что создание атомной бомбы непосильно для русской науки и не соответствует имеющемуся промышленному потенциалу Советского Союза. По самой оптимистической оценке, русская бомба не могла появиться раньше чем через пять лет. Разведчики в докладах президенту Трумэну приводили разные даты испытания в России атомного оружия, но никто не называл срока раньше 1952 года. Большинство склонялось к гораздо более позднему времени, а немало было и таких, кто уверял, будто Советы вообще никогда не смогут создать бомбу, так что нечего и беспокоиться.
В мае 1947 года, удостоверившись, что никакой программы слежения у нас не существует, мы сочли необходимым не только разработать соответствующие технические средства, но и определить ответственное ведомство. Разделение ответственности могло создать такую же обстановку безалаберности, как в Перл-Харборе в 1941 году. Но слишком многие проявляли интерес к подобной системе слежения: Объединенный комитет начальников штабов, штабы армии, авиации и флота, ЦРУ, Объединенное управление исследований и разработок, государственный департамент и Комиссия по атомной энергии. Понятно, все вместе они не могли вести проект. У семи нянек дитя без глазу. Кто-то один должен нести полную ответственность.
Дальше мы обратились к военно-морскому министру Форрестолу. Его реакцию, когда он узнал, что у нас нет круглосуточного слежения за возможными русскими испытаниями атомного оружия, легко было предсказать:
— Черт побери! Это нужно делать!
— Что ж, — ответил я, — можно быть уверенным, что на флоте такой системы нет, иначе бы вы знали. Почему бы не спросить Кена Ройялла, есть ли что-то подобное у армии или авиации?
Форрестол поднял трубку и позвонил военному министру Ройяллу. Несколько минут спустя тот ответил, что в его министерстве такого проекта нет и он сомневается, нужен ли он вообще.
— Джим, — сказал я, — раз ни один вид вооруженных сил этим не занимается, наша комиссия возьмет работу на себя. Но тогда нам понадобится покупать самолеты и приглашать летчиков. На это потребуются деньги. И когда мы их попросим, Конгресс узнает, что все это время никто не осуществлял слежения.
Форрестол сразу понял, к чему я клоню. Мы поехали на ленч с министром Ройяллом и продолжили обсуждение.
Вторая встреча состоялась 15 сентября, а на следующий день начальник штаба армии генерал Дуайт Эйзенхауэр возложил ответственность на стратегическое авиационное командование генерала Карла Спаатса. Приказ гласил: организовать и эксплуатировать систему, целью которой является «определение времени и места всех крупных взрывов, которые могут происходить в любой точке мира, и установление не вызывающим сомнений образом, носят ли они ядерный характер».
Подробности этой системы хранились в строгой тайне более десяти лет, пока не начались в 1958 году переговоры с Советами о прекращении ядерных испытаний. В 1947 году у нас имелся опыт первого испытания в Аламогордо в 1945 и двух флотских испытаний на Бикини в 1946 году. На разных расстояниях от точки взрыва снимались показания приборов, но результаты были неубедительными. Важно было производить взрывы, которые комиссия намечала весной 1948 года в районе атолла Эниветок, таким образом, чтобы создать надежную систему определения результатов.
На Новый 1948 год мне позвонили два офицера из штаба генерала Спаатса и сказали, что ВВС не имеют средств на приобретение приборов для программы слежения и что на это требуется около миллиона долларов, причем некоторые контракты надо заключить немедленно, если мы хотим иметь приборы в срок. Поскольку каждый день был на счету, а Комиссию нельзя было собрать, пока ее члены не вернуться из отпуска, я согласился на свою ответственность выделить средства, чтобы обеспечить выполнение контрактов. Комиссия заседала 6 января и утвердила финансирование закупки приборов из своей сметы, к моему большому облегчению.
Следующая серия испытаний под кодовым названием «Сэндстоун» проводилась на Тихоокеанском полигоне, охватывающем несколько атоллов из Маршаллова архипелага. Слежение с помощью приборов оказалось весьма эффективным, и было доказано, что атомные взрывы на поверхности Земли и в атмосфере при определенных условиях обнаруживаются без особого труда.
Даже после этих событий многие продолжали считать нашу операцию ненужной. В конце июня 1949 года подкомитет по атомной энергии Объединенного управления исследований и разработок министерства обороны высказался в том смысле, что деньги, истраченные на программу слежения, можно было с большим толком использовать на что-то другое.
Но 3 сентября того же года не только затраты на операцию, но и выбор ответственных за нее оправдались с леденящей душу точностью. Бывший президент Трумэн так описывает происшедшее:
…один из самолетов, запятых в системе дальнего обнаружения, взял пробу воздуха, которая оказалась, несомненно, радиоактивной, и вся машина слежения заработала на максимальных оборотах. Облако, содержавшее подозрительные вещества, отслеживалось самолетами ВВС от северной части Тихого оксана до Британских островов, а там им занялись и британские ВВС, и первые результаты ЦРУ немедленно доложило мне.
Трудно было доказать многим, скептически воспринимавшим возможности Советов, что это не какой-то сбой в нашей системе слежения. Однако пробы анализировались и перепроверялись снова и снова, пока 21 сентября мы не смогли уверенно доложить президенту, что атомный взрыв был произведен где-то на азиатском материке в период между 26 и 29 августа. Утром 23 сентября президент сообщил новость на заседании кабинета и выпустил заявление для прессы:
Я считаю, что американский народ в степени, максимально допустимой по соображениям национальной безопасности, вправе быть информированным о всех событиях в областях, связанных с атомной энергией.