Мы страдали не только от того, чего не делали, но и от того, что делали не так, как следует. Режим секретности в войсках почти не соблюдался, а процедуры связи настолько рутинны, что это облегчало немецким разведчикам определение численности американских войск (что они делали с большой точностью).
Важнейшим недостатком было отсутствие активного патрулирования на передовой — азбучная истина, причем этот недостаток с новой силой проявляется в любом военном конфликте с участием американцев. Неспособность проникнуть в тыл врага и приводить «языков», которые на допросе раскрывали бы намерение противника, особенно проявилась в 8-м корпусе, участок которого занимали дивизии, снятые с активных участков фронта; их усталость после боев особенно давала себя знать. А командиры высших уровней не обращали внимания на то, что не проводится патрулирование.
Донесений агентов из тыла врага поступало недостаточно из-за строгих немецких мер безопасности, а напряженность между Управлением стратегических служб и армейским командованием приводила к тому, что и эти сведения проходили мимо боевых частей.
Командиры на фронте не использовали даже ту информацию, что имелась.
Из-за отвратительной погоды разведывательная авиация летала мало, а ночных разведчиков не было вообще. Более того, ценность визуальных наблюдений, в отличие от фотографий, не определяется числом сделанных вылетов или полученных донесений (среди которых много ошибочных), поскольку пилоты и наблюдатели не были обучены распознавать наземные объекты.
Мартин Филипсборн, в то время майор и начальник разведки 2-го полка 5-й танковой дивизии, в «Сводке разведывательных операций с июля 1944 по май 1945 года» писал о «полнейшем провале воздушной разведки». Он рекомендовал проводить обучение летчиков «распознаванию танков и колесной техники».
Взаимодействие между авиацией и наземными войсками также оставляло желать лучшего. В официальной истории войны сказано, что «ВВС должны нести ответственность за первичную обработку данных своей разведки».
Возможно, первопричина кроется в плохой организации; похоже, между авиационными и наземными штабами существует «ничья земля», в которой нет строгого разделения ответственности.
Наконец, полное фиаско потерпели аналитики. Никто из них не сумел предсказать немецкое наступление. Полковник Диксон, начальник разведки 1-й армии, предупреждал об опасности мощного удара немцев незадолго до Рождества. Но он ошибся насчет места: немецкая система дезинформации заставила его поверить, что удар будет нанесен на Ахен, севернее Арденн. Да и насчет времени он был неправ: Диксон ожидал «контрудара» или «контрнаступления» (по его терминологии), когда американцы форсируют реку Рур или овладеют плотинами на ней. Ни Диксон, ни кто-либо другой не смогли правильно оценить силу немецкого удара. К тому же предупреждение Диксона, как и оценки других армейских разведчиков, звучало несколько размыто. У нас принято перестраховываться на всякий случай.
Правильная оценка могла бы сгладить организационные просчеты, принципиальные разногласия, личные трения и недостаток информации. Но этого не было сделано. Подполковник Шоуолтер пишет:
Немцы усилили разведывательные поиски, сообщалось о появлении артиллерии крупного калибра, близ передовой отмечались понтонные парки, появились новые дивизии, а на спокойном участке было замечено крупное скопление войск, включая танковые дивизии. Несмотря на эти тревожные признаки, разведывательные оценки не были существенно пересмотрены. Исключениями были доклады полковника Диксона и в некоторой степени полковника Коха… Разведка не оправдала доверия командования.
Ошибочные оценки разведки были обусловлены суммой всех перечисленных и других причин.
Среди офицеров армейской разведки был распространен принцип «ты мне, я тебе». Каждый уровень командования хотел показать себя в лучшем свете. Обрывки информации, часто высосанной из пальца или считавшейся вероятной, а не проверенной, попадали с нижних уровней на более высокие и, наконец, фигурировали в донесениях армейских штабов уже как факты, а не вероятности.
Разведывательные отделы армий и корпусов, получавшие сведения от радиоперехватов, английской разведки, УСС и т. д., наполняли свои сводки, направляемые низовым командирам, таким обилием информации, в основном совершенно не нужной фронтовикам, что те их и не читали. Низшим звеньям разведки было крайне трудно отсеять злаки от плевел.
Непригодность таких сводок «сверху», в которых описывалось, например, стратегическое положение на русском фронте или психологические особенности жителей Рейнланда, майор Филипсборн характеризует так:
«Может, это и преувеличение, но есть немалая доля правды в утверждении, что мы прекрасно знали все мосты, броды и бордели в соседних городах, но редко имели представление о дислокации противотанковых батарей противника».
Коул говорит об общем провале разведки, который невозможно отнести на счет одного лица или группы лиц: «Это было тяжелое поражение союзной наземной и воздушной разведки».
Одна из главных заповедей в военном деле — всячески избегать естественного стремления к переоценке или недооценке противника. Мы прискорбно недооценили способность немцев реагировать иначе, чем ответом на прямое воздействие союзных сил. Англичане и американцы искали намерения врага в зеркале и видели лишь отражение собственных намерений.
Вот что происходило с разведкой перед Арденнским сражением.
Говорят, история — что утреннее похмелье, уже ничего не вернешь. Но уроки провала разведки в Арденнах тем более важны сейчас, когда от точной информации зависит жизнь и смерть целых стран.
Из рецензии генерала С. Л. А. Маршалла на книгу
«Битвы выигранные и проигранные»
Сразу после второй мировой войны я испросил разрешения провести совещание с шестью начальниками отделов моего штаба и с участием ведущих генералов генштаба во главе с Уолтером Беделлом Смитом, чтобы прояснить все остававшиеся без ответа вопросы. К моему удивлению, разрешение было дано, и совещание проходило во Франкфурте в течение двух дней.
В конце концов мы подошли к главному вопросу: почему в Арденнах мы оказались застигнуты врасплох? Все присутствующие защищали Стронга. Он не раз (особенно в неофициальных разговорах) предупреждал, что немцы в любой день могут нанести мощный удар по 8-му корпусу. Он отмечал наращивание сил противника по мере появления новых дивизий и не уставал повторять, что танковая лавина стоит в шести часах хода от наших позиций в Арденнах. Мы требовали доказательств — он давал их, и достаточно убедительные.
Тогда я сказал:
— Ладно, выходит, разведка была безупречной, значит, виноват оперативный отдел.
Поднялся генерал Гарольд Булл по прозвищу Мизинец:
— Меня с детства учили, что если тебя застали со спущенными штанами, лучше сразу признаться. Да, я виноват. Но не полностью. Я беру на себя долю вины, если вот эти двое признают свою. Мы вместе докладывали верховному главнокомандующему, что немцы не станут всерьез наступать в Арденнах.
Он указал на генерала Смита, начальника штаба Эйзенхауэра, и Джока Уайтли, англичанина, который вместе с Буллом возглавлял оперативный отдел. Оба кивнули в знак согласия.
И тогда был задан самый главный вопрос:
— Почему же вы пренебрегли предупреждениями Стронга?
Булл ответил:
— Потому что считали, что имеем дело с немецким генштабом. Подобные авантюры для них не характерны. Ведь они устроились на зимних квартирах, даже лучше нас. В их интересах было затягивать войну в надежде на благоприятный поворот событий.
Вот теперь все стало ясно. Никто не учел, что после покушения в июле 1944 года Гитлер железными тисками сдавил свое верховное главнокомандование. Решения теперь принимал он, а не генштаб. Очень странно, что в штабе нашего верховного главнокомандования никто не подумал о безответственном вмешательстве фюрера. Но этого не понимали даже многие немецкие генералы.