— Ну, если латынь, или, как ты говоришь, язык богов и героев, так дружна с мясом и вином, почему же ты удрал от нее на наши харчи? — ворчливо возразил боцман, садясь на свернутый якорный канат.
— О командир и отец наш, — Диего сложил в поклоне свое длинное тело, — не я оставил латынь, а она меня. Расскажу-ка я вам печальную повесть — и оплачем судьбу бывшего студента, ставшего бесприютным скитальцем по неведомым морям.
Диего уселся на опрокинутое ведро. Свободные от вахты матросы, предвкушая веселье, расположились вокруг него.
— Так вот, братцы, — начал Диего, — видно, не помогли молитвы доброй матушки, мечтавшей увидеть своего маленького сыночка в докторской мантии. Исполняя ее волю, я честно зубрил науки целых три года. Целых три года питался пищей духовной, а от нее, друзья мои, в брюхе урчит так, словно сидит там еретик и приговаривает: «Продай за хороший обед черту собственный скелет, да и душу в придачу». А сатана не дремлет. Никто другой, как он подбил меня поухаживать за профессорской дочкой. «Что ж, — решил я, — может, и впрямь повезет, стану зятем профессора, каждый день обедать буду».
— Губа не дура, — ехидно вставил боцман.
— Ну вот, прокрался я вечером в сад, притаился в кустах под окнами профессорского дома, жду — не покажется ли мой предмет. И впрямь, появилась. Ручками за перила балкона держится, глазки к небу подняла — на звезды смотрит. «Красавица…», — прошептал я тихонько. Испугалась барышня: «Ах, ах, кто здесь?» — и веер из правой ручки от страха выронила. Я веер схватил — да к балкону: «Не бойся, чудная, это твой раб, умирающий от любви». Соловьем разливаюсь. Уж так ее красоту и свои чувства описываю, словно стихи читаю. Слушает, не уходит. Потом говорит: «Я тебе не верю». «Прикажи убить меня, только не отрицай моей любви». «Может, ты и вправду любишь, — говорит мне на это красавица, — да только студенты — народ легкомысленный». «Что-то голос у моей козочки хриплый, — подумал я. — Уж не простудилась ли ночью на балконе? Надо закутать ее в мой плащ». Прыгнул я на балкон, накинул плащ на белые плечи, заглянул в личико моей суженой… — да как заору. Была-то это, братцы, не дочь профессора, а его сестра. Ведьма, каких свет не видывал. Двух мужей свела в могилу. И не иначе, как своей злостью. Бросил я плащ — да через перила, да вон из сада. До самого дома бежал, словно дьявол за мной гнался.
Громкий смех заглушил последние слова рассказчика. Смеялись все: и матросы, и кормчий, держащий румпель. Даже боцман, всегда хмурый и важный, снисходительно хохотнул в рыжую бороду.
— Ну, а дальше? — спросил кормчий сквозь смех.
— А дальше… Храню веер на память о дивном свидании, в склянки бью да вам, дуракам, похлебку варю.
За разговором не заметили, как наступили сумерки. Дневной свет угас. По воде заскользили легкие тени, предвестницы ночи. Свободные от вахты моряки ушли спать.
Спали на корабле вповалку, подстилая под себя собственное платье. Спальными помещениями служили свободные от груза трюмы. Там пахло гнилью, обильно плодились насекомые твари, пищали и дрались крысы.
Диего остался один.
Внизу под его ногами бежали быстрые волны и, ударяясь о нос корабля, разлетались множеством мелких брызг. Над его головой небо светилось махровыми звездами. Впереди, словно лоцман, плыло созвездие Южного Креста.
Пришел вахтенный проверить время. Сделать это здесь, в Южном море, было задачей нелегкой. Европейские мореплаватели привыкли узнавать время по «Стражницам». Вращаясь вокруг Полярной звезды, они, подобно стрелке часов, свершают полный круг за двадцать четыре часа, а за один час описывают дугу в пятнадцать градусов. Но вот уже несколько дней, как небо изменилось и ни Полярной звезды, ни Большой Медведицы, в которую входят Стражницы, не было видно.
Пока вахтенный заносил в журнал свои наблюдения, Диего недвижно стоял на носу «Санта-Инес». Однообразно и мягко плескался океан. Грандиозная ночь и огромное небо казались чудом. И, обратив лицо к звездам, юноша тихо сказал: «Не было профессорской дочки, не было профессорской сестры. Я покинул Коимбр для того, чтобы увидеть мир. Но через год, и не позже, я вернусь в университет, так как без знаний слепы глаза человеческие».
— Что ты, сынок? — не отрываясь от журнала, спросил через некоторое время вахтенный.
Диего не ответил.
Расчистив место среди ящиков и канатов, он лег тут же на палубе и сразу уснул.
Разбудил его утренний холод. Звезды погасли, и где-то далеко на горизонте появилась светлая полоса, отделившая небо от моря.