— Ты правильно заметил, Абэ. Ты увидел, как Цуг вошел в азарт. У него тот слегка экзальтированный тон и проницательный взгляд, которые так нравятся его аудитории. Его поклонники ожидают от него пророчеств. Они ждут нового мессию с PowerPoint и видеоэкранами. Им нужны многообещающие рассветы, новые горизонты, Новый Человек, даже если для этого им придется потерять свою свободу и душу. Средства не имеют для них значения, пока их заманивают обещаниями абсолютного счастья.
Сапиенсия продолжила свой рассказ:
— В этот момент своего обращения к Незнакомцу, Цуг не заметил, что Кристель, его верная помощница, которая продолжала снимать видео, стала проявлять все более заметные признаки беспокойства. Он обратился к заключенному с такими словами:
— Ты удивляешься, как мне удалось воплотить эти чудеса покорности, не вызвав протеста. Люди, которые заявляют о своей приверженности свободе, которые постоянно осуждают диктатуру и покорность в других, должны были протестовать, когда их лишали прав. Но они молчали. Почему? Я много изучал китайскую философию, и я думаю, что мы ее превосходим в одном аспекте. Для китайцев свобода — это, прежде всего, внутренняя победа, саморефлексия. Первая свобода — это свобода быть самим собой. Быть свободным — значит реализоваться как человек. Остальные свободы приходят потом. Они соответствуют тому, что мы называем свободой выбора, свободой знаний и осознания, а также социальными и политическими свободами. Таким образом, подлинной свободы можно достичь, не вступая в борьбу на политической арене. Мир, гармония, уважение к старшим и воспитание детей, долголетие имеют большую ценность, чем свобода голосования и свобода выражать свое мнение любой ценой. А у нас наоборот. Для нас свобода — это не борьба за себя, а, прежде всего, борьба против чего-то. Бороться против угнетения, против зла, против других, против варваров.
— Китайцы никогда не отказывались от своей внутренней свободы, — продолжал Цуг. — Они из этого сделали твердую основу. Жители Запада, как только думают, что завоевали свободы, прекращают борьбу и становятся слабыми. Они больше не оказывают сопротивления. Они превращаются в пустые оболочки, tabulæ rasæ, на которых можно выгравировать все, что угодно. В Китае государство сильно только внешне, потому что оно не может разбить внутренний алмаз людей без огромных усилий. У нас личность кажется сильной, а общество слабым. Это неправда: оба слабы. Раз человек победил в политической борьбе, он полагает, что он вышел из тупика. Свобода познания и самопознания не представляет для него никакого интереса.
Все, что нам нужно, это убедить его, что он выполнил свое предназначение борца за свободы, и он сразу же успокаивается. Он убежден, что достиг вершины социального совершенства, и теряет бдительность. Он заглушает свою сознательность. С этого момента мы можем делать все, что хотим, и дамоклов меч не будет висеть над нашими головами. Остальное — лишь вопрос тактики. «Тактика салями». Или «теория лягушки». Мы урезаем его свободы в гомеопатических дозах, такими небольшими частями, что он ничего не замечает. Или постепенно, незаметно нагреваем воду, пока лягушка не сварится.
Абэ это нравилось все меньше и меньше. Перспектива оказаться лягушкой его совсем не радовала. Возможно, такова была цена, которую придется заплатить, чтобы в конце концов обрести больше свободы и расширить границы человеческих возможностей. Но количество яиц, которое нужно будет разбить, чтобы приготовить этот омлет, казалось ему чрезмерным.
— Давайте прекратим на этом отступления! — воскликнул вдруг Цуг, глядя на Заключенного. — Я много говорил, а мы до сих пор не достигли желаемого. Пришло время подвести итоги. Я делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Или… или. Или свобода, признание, власть, исполнение твоих самых заветных желаний для тебя и твоих друзей. Или тюрьма, забвение и ничтожное существование. Признай, что это заманчивое предложение, поскольку тебе нечего терять и ты только выиграешь. Ты прекрасно видишь, что люди, которым ты хотел открыть Истину, не последовали за тобой, и что они и не хотят ее. Правда слишком тяжела для них. Они дорожат правдой на словах, но на деле боятся ее. Свобода, настоящая, всегда внушала им страх. Стоит им испугаться — раз! и они добровольно надевают оковы, так им кажется безопаснее. Комфортное рабство — вот к чему они стремятся.