— Ты так говоришь, но ты так не думаешь, — ответил он. — Я видел твое отношение к собственным детям. Ты защищаешь их, ты беспокоишься о них, по щелчку ты готовишь им пасту, и в любое время суток ты все бросаешь и мчишься, чтобы забрать их, потому что они опоздали на автобус. Разве это не любовь? Я знаю тебя. Сколько раз ты рассказывала мне о том, какое волнение охватило тебя, когда ты посетила тот приют, пострадавший от войны, и готова была забрать всех детей, так сильно тебя растрогала та маленькая отчаявшаяся девочка в коротком синем платьице с розовой ленточкой в волосах, которая прыгнула к тебе на руки?
— Я не забыла, — сказала Сапиенсия. — Но это не любовь. То, что ты сейчас описываешь, — это что-то другое. Мучения, щемящая тоска. Боль. Такая же боль, как у кобылы, у которой отбирают жеребенка. И именно чтобы не чувствовать этой боли, я взяла ту девочку на руки, а сейчас присматриваю за здешними детьми, как если бы они были моими.
Абэ не привык, чтобы человеческую любовь сравнивали с любовью кобылы. Это не вписывалось в его мировоззрение. У него была своя устоявшаяся иерархия. На вершине ее находились люди, из которых, по его мнению, и состоял мир, а где-то внизу располагались животные, рыбы, растения, другие живые существа. Между ними была огромная пропасть.
— А своих друзей ты любишь, получается, как собак? — спросил он, чтобы ее спровоцировать.
— Я не знаю, люблю ли я своих друзей, — не смутившись, ответила Сапиенсия. — И я не могу сказать, любят ли они меня. Может быть, они используют меня, вампирят меня и приходят выпросить косточку — ведь мы друзья! Я думаю, что мать, любящая своих детей, должна вести себя как кошка: она должна их сильно цапнуть, чтобы они вскоре покинули дом и жили своей жизнью. Ты задаешь вопрос о нашей дружбе, но избегаешь ответа на него. Большинству людей свойственно любить с перерывами. Или опосредованно, через восприятие своих друзей. Или по забывчивости. В действительности им нравится то, что другие видят, что их любят. Любить и быть любимым не имеет ничего общего с любовью. Это даже нечто противоположное. Я заметила, что люди очень мало любят. Друзей, родственников, ближних или дальних — неважно. Чтобы любить, нужно быть смелым… Игнорировать не заслуживающие внимания чужие суждения. Избегать сравнений и нравоучений. Нужно быть свободным.
— Думаешь, мы не свободны? — прервал ее Абэ.
— Абсолютно! — категорично ответила она. — Посмотри, как европейцы относятся к африканцам. В их глазах они всегда слишком то или слишком это. Слишком черные, слишком грубые, слишком заметные, слишком сентиментальные, слишком застенчивые, слишком брутальные или слишком женственные, слишком бедные, слишком невежественные. Иногда слишком обычные, просто люди. Часто, слишком многочисленные. И, больше всего, слишком незначительные!
Сапиенсия повернулась к Абэ, словно упрекая лично его.
— Вы не любите африканцев, и у вас не хватает смелости в этом признаться. В лучшем случае вы их не замечаете и игнорируете. В худшем случае вам кажется, что их слишком много, и вы терпеть их не можете за то, что они хотят эмигрировать и поселиться в вашей стране. Африканцев слишком много! Слишком! Но они не единственные. То же самое относится и к евреям, арабам, китайцам, русским. Так что не надо говорить мне о дружбе…
Абэ завороженно смотрел на нее. Ее длинные вьющиеся светлые волосы локонами спускались на плечи, большие глаза цвета морской волны метали молнии, а тонкие, изящные руки не могли спокойно лежать на столе. Ему казалось, что она похожа на возмущенную Венеру Боттичелли. Или на героиню картины «Свобода, ведущая народ» Делакруа, с флагом в руке, великолепную и неистовую. Морщины на лице не лишили ее красоты. Он был вынужден признать, что в его среде благополучных европейцев люди с удовольствием предавались пафосу, говоря о высоких чувствах, при этом, не задаваясь вопросом о любви к человечеству.
Что касается Сапиенсии, она была рада встретиться с Абэ. Она знала, что он хороший человек. Немного ограниченный в своих чувствах и мировоззрении. Но хороший. Она продолжала свой монолог:
— Я думаю, мы лицемерим, когда говорим о любви. Мы притворяемся. Мы защищаем уйгуров, которые живут в пятнадцати тысячах километров от нас, но мы не можем признать бедственное положение «желтых жилетов», устраивающих демонстрации на наших перекрестках. Мы принимаем у себя украинцев, бегущих из своей разоренной страны, но мы не замечаем страдания иностранцев, живущих под нашими окнами и бегущих от других войн — в Ираке, Сирии, Афганистане, Йемене. Войн, которые зачастую провоцировали мы. Точно так же мы утверждаем, что любим своих близких, при этом плохо о них заботимся. Мы разрушили семьи, кланы, деревни. Мы загоняем своих детей в ясли, лишая их грудного молока. Мы запираем стариков в домах престарелых, когда они еще не стали немощными. Китайцы хотя бы почитают своих стариков. Они считают наше поведение по отношению к пожилым людям варварским. И они правы.