Абэ не мог опровергнуть ее слова. Однако он думал, что старая Европа не одинока в своем эгоизме и заслуживает поддержки. Он решил вступиться за нее, опираясь на личные воспоминания.
— Я расскажу тебе, какое приключение случилось со мной в Перу. Я был в командировке в Лиме и решил навестить своего друга, француза, работавшего врачом в одной затерянной деревеньке на плато Альтиплано. Чтобы до нее добраться, нужно было проехать на грузовике много часов по грунтовой дороге с колеями. Регион был охвачен забастовками, и каждый час приходилось останавливаться для переговоров с бастующими, которые выкопали траншеи поперек проезжей части, перекрывая проезд для проверок. Свободно могли проезжать только машины экстренной помощи и служб доставки. С теми, кто собирался проскочить, не церемонились.
Моего друга хорошо знали в этом регионе, и его имя оказывало магическое воздействие. Вечером, когда отключили электричество, и деревня погрузилась в темноту, в дверь внезапно постучали. Открыв ее, мы увидели двух мужчин, державших большое джутовое полотно. На этом полотне корчилась от боли беременная молодая женщина, у которой отошли воды. Несколько часов подряд она ужасно мучилась, безуспешно пытаясь родить ребенка.
Мой друг и его жена бросились помогать. Они включили генератор, чтобы зажечь свет. Те двое мужчин положили женщину на стол и ушли. Мы приготовили инструменты, скальпели, щипцы, чистые тряпки и вскипятили воду. Девушка тихо стонала, полубессознательно, полуиспуганно. Я толком не знал, что мне делать, где стоять в этой тесной комнате, в воздухе которой сгущался запах горя, аптеки и дезинфицирующих средств.
Когда все было готово, мой друг Эдгар попросил меня, а точнее скомандовал, подержать галогенную лампу, чтобы он мог внимательно осмотреть роженицу. Она была одета в несколько слоев платьев, юбок, нательного белья, которые пришлось разрезать ножницами, чтобы обнажить тело. Девушка очень давно не мылась и была покрыта толстым слоем потрескавшейся грязи. Вонь была страшная. Повсюду была запекшаяся кровь, и между ног девушки виднелась посиневшая головка мертвого ребенка.
Было решено забыть о ребенке и спасти мать, сделав, как можно быстрее, кесарево сечение. Мой друг сделал ей анестезию и начал операцию. Кровь снова потекла и так обильно, что я несколько раз чуть не потерял сознание. Наконец, спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, Эдгар смог извлечь тело мертвого ребенка и положил его рядом со столом. Мне пришлось выйти, чтобы не упасть в обморок. Затем толстой черной ниткой он наложил швы женщине, которая все это время была в сознании, после чего мы перенесли ее на кровать.
Приведя все в порядок, мы легли спать далеко за полночь. Естественно, я не мог сомкнуть глаз. В течение нескольких дней в моей голове прокручивались образы того жуткого вечера, с его запахами, страхом и ужасом. Смерть, жизнь, нищета, скорбь, печаль, но в то же время счастье от того, что мы спасли эту незнакомку, нашу сестру, — все это смешалось в моей голове. Для моего друга-врача это было обычным делом. Он больше никогда не говорил об этом. Для меня эта скромность была проявлением любви и веры в человечество, — подытожил Абэ.
— Я соглашусь с тобой, — сдержанно сказала Сапиенсия. — Твой друг поступил по-человечески, отбросив европейскую спесь и гордое чувство превосходства своих знаний и образования. Я была бы счастлива познакомиться с ним.
После этого она продолжила гнуть свою линию.
— Наша претензия на звание воспитанных цивилизованных людей, тем более меня шокирует, что мы постоянно говорим об интеграции. Интеграция, большое дело! Только вот вместо этого мы постоянно разделяем; бедных и богатых, иностранцев и коренных жителей, вакцинированных и непривитых, стариков и детей. Что было сделано в первые дни последней эпидемии? Здоровых людей заперли по домам, запретили им видеться, прикасаться друг к другу, разговаривать друг с другом. Пожилым, больным, умирающим запрещалось встречаться со своими семьями. Никто и слова не сказал. Прислушался ли кто-нибудь к старикам, которые скорее предпочли бы умереть от вируса, чем от одиночества?