Кто знает? Возможно, однажды, когда будущие поколения сквозь мудрость веков посмотрят на наши действия, они ужаснутся. Они осудят нашу подлость. Они заклеймят наши профилактические меры как акты варварства. Новое зло века — это безразличие. Абсолютное отсутствие сопереживания. Постыдное желание отвести взгляд из-за страха увидеть в чьих-то глазах потребность в человеческом тепле. Сострадание и терпимость у всех на устах, но они никогда не достигают сердца.
Сапиенсия сделала паузу. Она посмотрела Абэ в глаза и перевела дух. Абэ никуда не торопился. В конце концов, он отправился в это путешествие именно для того, чтобы послушать ее. Ему все больше и больше нравился тон их общения, хотя он считал Сапиенсию слишком строгой по отношению к нему и ему подобным. Какими бы эгоистичными и лицемерными ни были многие из них, по крайней мере, не все они были плохими, думал он.
— Позволь мне, в свою очередь, рассказать тебе одну историю, — снова заговорила Сапиенсия. — Она поможет тебе понять, что я имею в виду под человечностью. Это случилось в Индии много лет назад. 31-ого декабря мой рейс прибыл с опозданием, и мне пришлось блуждать по улицам Калькутты в одиночестве. Приехав в город очень поздно, я выяснила, что в забронированном мной гостевом доме нет свободных мест. Очевидно, мой номер сдали кому-то другому. Попасть внутрь было невозможно, даже чтобы просто посидеть во внутреннем дворике. Привратник получил строгий приказ прогонять попрошаек и нищих, толпившихся у дверей. После долгих утомительных переговоров я убедила его хотя бы на час оставить мой багаж. Затем я отправилась на поиски жилья на одном из многочисленных рикш, сгрудившихся перед забором. Безрезультатно. Все было занято. В этом районе не было дорогих отелей, а находившиеся поблизости общежития были переполнены рабочими, вернувшимися из Залива на новогодние праздники. Час спустя я вернулась в свой гостевой дом и уговорила ночного сторожа оставить мой багаж до утра.
Была полночь, новый год только наступил, и до рассвета было еще очень много времени. Я стала гулять по улицам, среди людей, ночевавших на тротуарах: которых кто-то жарил бананы и початки кукурузы на крошечных жаровнях, кто-то храпел, кто-то шептался. Луна была великолепна. Стояла зима, не холодная, а скорее прохладная. Через тонкие стены домов было слышно, как люди дышат и кашляют. Помню газетную страницу, петляющую по улице между камнями, которую несла большая крыса, сделавшая дневные новости своей добычей на ночь. После пары часов блужданий под луной по нищим улочкам этой сонной столицы я вернулась назад и устроилась на большом коробе возле стены, в надежде провести остаток ночи без крыс.
Через несколько минут, неожиданно, двое молодых людей наклоняются ко мне и спрашивают, почему я сплю на улице в такой особенный день. На ломаном английском они объясняют мне, что они тоже не местные, что у них очень поздно закончился рабочий день — они продавали сок сахарного тростника в зажиточном пригороде; что они вернулись домой, в этот переулок, который служит им спальней. Из присвоенного мною короба они достают циновки и одеяла, расстилают их на тротуаре под небольшой статуей Индиры Ганди, и приглашают меня занять одно из покрывал, а сами ложатся чуть поодаль. Вот так я провела новогоднюю ночь, между Индирой Ганди и двумя молодыми бихарцами, лежа среди массы незнакомых людей, для которых крышей было только небо. Я ни разу не почувствовала беспокойства. Солидарность бездомных защищала меня. Эгрегор бедняков оберегал меня. На рассвете я покинула своих новых друзей, очень довольных приключением, и с гордостью представивших меня своим соседям-оборванцам. Потом я забрала свои вещи и отыскала более удобный ночлег. Я никогда не забуду ту ночь в Калькутте, которая остается одним из моих лучших воспоминаний. Вот что я называю человечностью, — заключила Сапиенсия.
Абэ не стал ничего говорить, пораженный ее внезапной мягкостью. В комнате, погруженной в предвечерний полумрак, слышался радостный шум с улицы. Треск мотоциклов, возгласы продавщиц, случайные гудки, крики детей — все разнообразие африканской жизни за стенами небольшого сада.
Сапиенсия, казалось, погрузилась в свои мысли. Она долго молчала. Потом оживилась и продолжила нить повествования, вдруг повысив голос: