— Но на один жест любви, сколько преступлений, ненависти и массовых убийств! Любовь людей измеряется не словами, а делами, — заметила она. — Наши поступки слишком часто расходятся с нашими словами. Наши действия обнажают гнусное высокомерие. Наше поведение говорит о нашем пренебрежении. Слова, сказанные нами в адрес тех, кого мы не считаем равными себе, пронизаны презрением.
Она посмотрела Абэ прямо в глаза.
— Внешность обманчива. Здесь, в Африке, люди опускают глаза, потому что привыкли бояться нас и относиться к нам с недоверием. Они знают, что их руководители — всего лишь марионетки в наших руках, и что, как только они выбирают себе лидера, который нравится им, он будет нами немедленно сломлен, свергнут, убит или коррумпирован. Вспомни Лумумбу. Санкара. Или Нельсона Манделу, единственного, кому удалось ускользнуть от своих палачей. А те, кого мы считаем героями, в их глазах преступники. Как, например, Черчилль, которого считают победителем нацизма, но он же в начале своей карьеры восторженно описывал кровавое побоище при Омдурмане, устроенное британскими войсками: «И все это время на равнине, на противоположной стороне, пули пронзали плоть и дробили кости. Кровь хлестала из ужасных ран. Храбрецы рвались вперед сквозь ад свистящего металла, рвущихся снарядов и вздымающихся столбов пыли — страдая, отчаиваясь и умирая». Это был «наиболее яркий триумф людей науки над варварами». Черчилль, ставя одних неизмеримо выше других, демонстрирует то, что сегодня считалось бы преступлением против человечества.
— Это было очень давно. С тех пор мы продвинулись вперед. Мы закрепили права человека, сформировали международное сообщество, создали неправительственные организации, — попытался возразить Абэ.
Сапиенсия никак не отреагировала.
— Черчилль считал себя средоточием лучших достижений цивилизации, в то время как остальные заслуживали лишь огня и свинца. Испанцы опустошили Латинскую Америку. Бельгийцы плетьми истязали конголезцев и собирали отрубленные руки в корзины. Американцы изгнали индейские племена и присвоили их территории. А что насчет французов в Алжире и немцев в Намибии? Не говоря уже о пятнадцати миллионах африканцев, вывезенных в качестве рабов, и пятнадцати миллионах других, убитых во времена работорговли.
Ты думаешь, сегодня что-то сильно поменялось? Конечно, рабов больше не отправляют гнить в трюмах. А как же те тысячи безымянных людей, которые строят наши стадионы, убирают наши улицы, лечат нас, подтирают наших детей, моют наших стариков, в то время как их новые хозяева отдыхают на яхтах за триста миллионов, разве мы относимся к ним не как к рабам? Они такие же невидимки, недочеловеки. Машина по производству дикарей работает на полную мощность. Их принадлежность к человеческому роду определяется теперь не размерами их черепов или наличием у них души, а количеством демократии, знаний, капитала, которым якобы они обладают.
А когда беззащитные отказываются играть в общую игру, их всегда могут к этому принудить, либо подтолкнув их к незаконным действиям, либо под предлогом защиты Прогресса, Цивилизации, Рынка. Среди порабощенных народов всегда найдется фанатик, который подожжет Рейхстаг, а среди массы добродетельных цивилизованных людей — толпа, которая будет рукоплескать последовавшему наказанию.
Кто сейчас вспомнит, как в 1900 году, за четырнадцать лет до того, как устроить величайшую бойню в истории человечества, герои стран-наследниц европейского Просвещения выстраивали в ряд отрубленные головы восставших китайцев на стенах Запретного города, одновременно отправляя победоносные войска в кровопролитные рейды для устрашения и массовых убийств в провинциях? Это те же люди, которые колотили бронзовые вазы в императорских дворцах, чтобы соскоблить с них сусальное золото. Упрямо считая себя выше других, мы даже не осознаем своих преступлений. В заключение тирады, она процитировала эти строки из стихотворения Элюара:
Теперь Абэ гораздо лучше понимал, почему Сапиенсия отказалась от уготованного ей пути и поселилась в этой жаркой пыльной полной страданий стране. Подобно тем христианским отшельникам, которые уходили вглубь пустынь на закате Римской империи, она больше не могла выносить лицемерия и псевдосострадания. Она порвала со старым миром, чтобы снова обрести то единственное, что имело для нее значение: сердечные отношения и свободу духа.