После того, как большой военно-транспортный самолет выплюнул груз из двух десятков делегатов, поднялась волна возбуждения. От ощущения того, что прямо на глазах вершится история, колотилось сердце. Вскоре эта компания переместилась в полуразрушенную гостиницу-люкс. Стекла в номерах пострадали в результате боев. Они держались с помощью бумажного скотча, что добавляло драматизма и военной экзотики. Первый вечер все обустраивались в комнатах, знакомились с товарищами по приключению и обменивались визитными карточками. На следующий день делегация, щедро обеспеченная пуленепробиваемыми жилетами, была разделена на небольшие группы, чтобы поместиться в тесные бронированные машины, которые должны были доставить всех в город. Целью было встретиться с тщательно отобранными местными жителями и представителями власти, чтобы услышать их истории.
Друг попросил Абэ навестить его родственников и передать им немного твердой валюты, которая всегда нужна в чрезвычайной ситуации. В свою очередь они отдали ему пачки девальвированных денег, свои сбережения, которые, как оказалось при предъявлении в кассе банка, почти ничего не стоили. Хозяева рассказали Абэ, что они принадлежат к неправильному лагерю. В них стреляли их друзья, рассредоточенные на возвышенностях, а ставшие врагами соседи грабили их, втридорога продавая хлеб и молоко для детей.
Это давало совсем иное представление о той войне. После обязательного визита в президентский дворец, усиленно охраняемый бандой тонтон-макутов, одетых в цвета хаки, делегация должна была встретиться с коллегами. Вместе они восхваляли дружбу народов, многоэтнические идеалы и страсть к свободе, которыми они руководствовались в своей борьбе с отчаянным врагом, не имеющим ни стыда, ни совести. Абэ мог бы поверить этим красивым речам, если бы один из счастливых хранителей этих вечных ценностей незаметно не вручил ему небольшой дневник, в котором он рассказал о тех страданиях, которые ему пришлось пережить. Все, что в тот момент происходило вокруг, было обманом и лицемерием.
Но худшее было еще впереди. В мерцающем освещении вестибюля отеля, в ожидании маловероятного ужина, им пришлось выслушать комментарии делегатов. Они не скупились на похвалы мужеству и самоотверженности осажденных. Понятное дело. Там были известные люди: медийный философ, навязывающий свое мнение с безапелляционной уверенностью, которого снимал личный оператор; артхаусный кинорежиссер, который прославился как светский левак; и многие другие принцы придворных СМИ.
Рассказывали друг другу воспоминания о других войнах и опасностях, с которыми мужественно встречались лицом к лицу. Каким только рискам не подвергались, сколько изобличителей врагов и победителей коррупционеров сидело за этими столиками! Чтобы доказать свою храбрость, режиссер начал взбираться по внутренней стене вестибюля с помощью нейлоновой веревки, снятой с брезента. Все стояли, разинув рот от восхищения, в то время как снаружи люди боролись за свое выживание. Когда весь этот бомонд вернется домой, он опубликует статьи и комментарии, не имеющие ничего общего с тем, что Абэ сам почувствовал и увидел.
Эти воспоминания он прокрутил у себя в голове, пока Сапиенсия продолжала говорить. Кто из всех этих героев вызывает наибольшую ненависть? — спрашивал он себя. — Осаждающие со звериной мордой? Осажденные, считаемые невинными жертвами? Или домашние интеллектуалы, которые извлекали выгоду из горя и тех и других, и призывали к еще большей войне с врагами рода человеческого? Он был вынужден признать, что те, кто требовал с трибун смерти быка, были еще более презренными, чем тореадор, которому было поручено нанести смертельный укол штыком. И что те, кто бахвалился идеалами философии и защитой свободы, виновны даже в большей степени, чем палачи.
Он не прерывал Сапиенсию, она продолжала.
— Помнишь ужасную трагедию с Айланом, тем маленьким мальчиком, найденным мертвым на турецком пляже, с погруженным в воду лицом, в красной футболке и синих шортиках? Его фотография обошла весь мир. В течение десяти дней СМИ только об этом и говорили. Медиаагентства, газеты, министры, президенты — все были в шоке. «Если эти необычайно мощные фотографии мертвого сирийского ребенка, выброшенного на берег, не изменят отношение Европы к беженцам, то кто это сделает?» «Фотография Айлана будоражит, потому что она демонстрирует не только ужас трагедии мигрантов, но и фиаско человечества». Громкие заявления следовали одно за другим. Авторы передовых статей неистовствовали: «Это никогда не должно повториться», — клялись на всех языках мира.