Два месяца спустя те, кто призывал к беспощадной расправе над палачами, сами подверглись терактам. Они заперлись в своей крепости, поспешив забыть о своих обещаниях. По сей день десятки беженцев продолжают тонуть в водах Средиземного моря.
Тонны бумаги были исписаны, не принеся никакой пользы. Десять тысяч детей погибли в результате бомбардировок в Йемене при абсолютном безразличии. Ни фотографий, ни возмущения. Ни камер, ни действий НПО. Тихое убийство — это убийство, которое игнорируется.
Затем, сменив тон, Сапиенсия с вызовом повернулась к Абэ:
— У животных, например, нет голоса, чтобы жаловаться на свои страдания.
Абэ уставился на стену, которая внезапно поразила его своей убогостью. Кроме нескольких необходимых предметов мебели, в доме Сапиенсии не было никаких украшений и личных вещей. Добровольный аскетизм, без сомнения. Они сидели в двух креслах из ротанга. Между ними был невысокий столик. И все, ну или почти все.
У Абэ появилось желание вернуться в отель, но он передумал и решил снова ее поддеть:
— Нельзя ставить людей и животных на одну ступень. Ты все равно не станешь отрицать их различия!
— А почему бы и нет? — возразила Сапиенсия. — В основе массового уничтожения животных лежит тот же дух превосходства, та же воля к разделению, то же стремление к отдалению. Палач всегда ставит себя выше своей жертвы, будь то человек или животное. Как будто человек не такое же животное, как любое другое, и даже хуже других. Я чувствую себя ближе к своей собаке, чем ко многим людям, которых я встречаю на улице. По крайней мере, моя собака меня любит! Она любит меня так, как никогда не полюбит ни один человек. Почему — я человек, а она животное, — мы должны быть совершенно чужими друг другу, если она понимает меня лучше, чем любой человек? Неужели животные — это просто звери? Жестокие существа, пожирающие друг друга? Кто самый страшный хищник? Волк? Лев? Акула? Или человек, ангел-губитель, который ежедневно убивает четыре миллиарда своих собратьев животных, чтобы удовлетворить свои аппетиты? Четыре миллиарда, тысяча четыреста миллиардов в год! Семьдесят два миллиарда цыплят и шестьсот миллиардов морских организмов и рыб! Все беззащитные существа, которые, как известно, способны чувствовать боль и страдания.
Абэ показалось, что он нащупал слабое место в аргументации Сапиенсии. Он ухватился за шанс, который она ему предоставила:
— Ты обвиняешь людей в убийстве животных. Но как ты можешь упрекать других, если сама ешь мясо и рыбу, кормишь свою собаку мясными консервами?
Но Сапиенсию не так просто было выбить из колеи.
— Я не говорила, что никогда не убивала животных. Я признаю, что виновата, и не пытаюсь переложить вину на других или на свою собаку. Я не обвиняю своего мясника или мои гены всеядного животного. Я беру на себя ответственность. Когда я была маленькой, я жила на ферме. Каждый вечер мама заставляла меня относить остатки ужина свинье. Услышав, как я подхожу, та довольно хрюкала при мысли о предстоящей трапезе. Несмотря на запах, я привязалась к ней. Каково же было мое горе, когда в один хмурый ноябрьский день ее зарезали на заднем дворе. Я слышала ее предсмертный визг. Я побежала прятаться под мамину юбку. На кухне мама приготовила кровяные колбаски. За обедом, прочитав молитву, мы их съели. Даже сегодня у меня в ушах стоит тот душераздирающий визг. С тех пор я очень бережно отношусь к свиньям.
В Сибири, когда аборигенам нужно убить северного оленя, его ловят, забивают, разделывают и съедают за несколько часов. Если кто-то оставляет жир на кости или остатки мяса в миске, на него косо смотрят. Это приносит несчастье. Это может навлечь болезни и бесплодие. В Амазонии, если ловят крокодила, через час от него уже ничего не остается. С него снимают кожу, отскабливают, чистят и утилизируют до последней косточки, одновременно молясь за упокой его души. Я не отвергаю насилие, которое кормит, я отвергаю насилие, которое разрушает, насилие, которое отрицает, скрытое насилие, которое прячется под личиной науки. Пытки лабораторных животных во имя знаний, которые могли бы быть приобретены иначе, кажутся мне более жестокими, чем поведение оленеводов. Меня возмущает двуличие лицемеров, которые порицают лесного охотника и фермера, чтобы получше оправдать целые фабрики смерти.
Как расценивать гибель насекомых? Истребление путем отравления миллиардов и миллиардов насекомых, жуков, муравьев, пчел, мух, пауков и червей, которые настолько невзрачные, что у них нет шанса вызвать сожаление? А как насчет миллиардов деревьев, кустов, цветов, растений, которые мы уничтожаем безо всякой причины, миллионов гектаров леса, которые мы вырубаем, чтобы освободить место для промышленных монокультур, без которых мы раньше отлично справлялись?