К индейцу подошел Крутояр.
— Послушай, Тумаяуа, — сказал он осторожно. — Ты будешь нашим другом, мы будем твоими друзьями. Хочешь?
Туземец выпрямился и поднял гордо голову. Вороньи волосы ровными прядями ложилось ему на плечи. Глаза его светились радушием и добротой. Но свою дружбу он отдавал белым естрангейро как великий дар. И их дружбу принимал как равный. В стоящей позе его, в соколином взгляде темных глаз светилось нескрываемое чувство самоуважения.
— Я буду вашим другом! — Сказал он твердо, будто выносил кому-то суровый приговор. Приложил к груди обе руки и быстро опустил их вниз.
Опять пошел дождь. От грома стонало небо. Высокая пальма на берегу пригибалась к воде, словно оплакивала свое одиночество.
И тогда среди монотонного шабрения капель путешественники услышали голос капитана Пабло. Он будто летел из густых джунглей.
— Пожар! На "Виргинии" пожар!
Все сбежались к капитану. Он стоял крайне растерянный. С его шляпы стекали дождевые потеки. Пабло непрестанно крестился.
— Смотрите, сеньоры. Да защитит меня святая дева Аточская — вышел я на нос, когда что-то как бабахнет на той проклятой "Виргинии» — и дым из трюма. Эй, Сильвестр! Скорее отчаливай!
С "Виргинии" действительно валил дым. Очевидно, внутри суденышка бушевал пожар.
Страх прибавил Пабло решимости. Он стремглав бросился в рубку и налег на руль.
Дождь рассекал дым, рвал его, прижимал к воде. Изредка рыжие пряди наплывали на "Голиаф", и тогда казалось, что пожар уже перекинулся на его палубу.
Фернандо стоял у правого борта и подбирал веревку.
"Голиаф" начал осторожно, задним ходом отходить на середину реки, оставляя у берега горящее судно. Встретившись на одну ночь, корабли расставались навсегда. Медленно удалялась, уменьшалась "Виргиния". Дымовые флаги над ней таяли с густым туманом дождя.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГАНКАУР КАРАЕТ СВОЕГО СЫНА
Двадцать шесть одинарных и пять двойных пирог стояли в небольшой бухте, спрятанные от посторонних глаз. В пирогах сидели индейцы племени апиака, держа в руках луки и копья, и ждали своего вождя.
Солнце уже клонилось к закату, но было жарко и душно. Густой лес дышал томной жарой. Две высокие пальмы, словно жаждали прохлады, высоко поднимались к бесцветному тропическому небу.
Люди апиака были невысокого роста, плечистые, осторожные, с небольшими перьями в ноздрях носа.
— Ганкаур! — Изо всех сил закричал с высокой пальмы дозорный.
Сразу же все воины, сидевшие в пирогах, вскочили со своих мест и, повернувшись лицом к входу в бухту, замерли.
И вдруг дикий крик радости рассек окружающую тишину:
— Ганкаур! Ганкаур!
Пирога вождя медленно вошла в бухту. Кроме Ганкаура, в ней сидело еще двое молодых воинов. Один греб, второй держал над вождем опахало из пальмовых листьев.
Между своими охранниками Ганкаур выделялся удивительно светлым лицом и гордой осанкой головы. Сразу можно было догадаться, что вождь — не индейского происхождения.
— Где Саукьято? — грозно спросил Ганкаур, приближаясь в своей пироге к воинам. — Где мой сын Саукьято?
Лицо Ганкаура омрачилось, в его больших глазах вспыхнули искры гнева. Индейцы, как бы оправдываясь, заговорили между собой. Какой-то воин показал вождю на берег. Там, под пальмами, лежал в густой траве сын Ганкаура Саукьято. Это был тот самый юноша, который при таких странных обстоятельствах встретился на "Голиафе" с Олесем. Казалось, он был мертв. На его бледном лице не проступало никаких признаков жизни.
Отец вышел из пироги и приблизился к сыну. Продолговатое лицо его выдавало грусть.
— Кто нашел тело Саукьято? — спросил он через минуту, несмотря ни на кого.
Воины, уже выскочили из пирог, заговорили наперебой. Кто-то стал доказывать, что это он нашел потерявшего сознание Саукьято и принес в бухту. Другие возражали. Разве не они вытащили полуживого Саукьято из воды в тот момент, когда дух Курукира хотел забрать его сердце.
Над гладью реки раздались крики гнева и возмущения.
— Молчать! — прикрикнул на индейцев вождь.
Он медленно опустился на колени и обеими руками схватил юношу за плечи. Слегка потряс его. Теперь он был не Ганкауром, и не вождем грозного племени апиака, а только отцом. Легкое движение бровей Саукьято вызвало в Ганкаура безудержную радость.