— Я впервые слышу это имя, — сделал удивленный вид комиссар. — Ты услышал его от негодяйки на Ориноко?
— Я услышал его также от доктора Коэльо. Он назвал меня Пьетро и выстрелил мне в грудь. Но добрый дух не захотел моей смерти.
Себастьян положил Ганкауру на плечи руки — это должно было свидетельствовать об их полном примирении.
— Клянусь тебе, Ганкаур, что я разгадаю тайну доктора Коэльо. Ты не должен больше думать об этом. Злой дух Курукира откажется от тебя, если ты забудешь свое настоящее имя. Я не знаю никакого Пьетро, я знаю большого касика Ганкаура.
Его торжественный тон успокоил индейца, вернул ему уверенность.
— Я верю тебе, комиссар, — примирительным голосом сказал Ганкаур. — Мои люди будут мстить за смерть своих братьев.
— А от меня ты получишь большую награду, — сказал ему Себастьян.
Дальше разговор пошел в спокойном деловом тоне. Комиссар рассказал Ганкауру о том, что люди доктора Коэльо собираются вырезать все его племя, они не будут щадить ни детей, ни женщин. Им на помощь приехали иностранцы, которые путешествовали на судне "Голиаф". Жаль, что тогда Ганкауру не удалось поджечь корабль. Сегодня ночью белые иностранцы встали на якорь у причала и, пожалуй, завтра же отправятся в дальний путь. Злой дух Курукира должен наказать их.
— Я еще не слышал от него такого приказа, — пробормотал Ганкаур, поняв, что речь идет о довольно-таки опасном деле. Иметь дело с белыми чужаками Ганкауру совсем не хотелось.
— Я тебе приказываю! — повысил голос комиссар. — Белые иностранцы не должны углубляться в сельву. Если они выйдут из поселка, воины Ганкаура должны напасть на них и...
Себастьян Оливьеро на мгновение запнулся. Он привык убивать и калечить, принуждать и позорить, но он всегда делал это молча и в приказах всегда был осторожен.
— Их надо уничтожить! — Бодрящий голосом добавил полковник Бракватиста. — Всех до одного. Только подальше от поселка. И чтобы ни малейшего следа!..
— Да, да, — подхватил Себастьян Оливьеро, — подальше отсюда! Слышишь, Ганкаур?
— Мои люди могут окружить "Голиаф" и сжечь его вместе со всеми, кто там есть, — хвастаясь, сказал Ганкаур и лихо выставил вперед ногу.
Но Себастьян оборвал его.
— Ты не смог сжечь "Голиаф", когда он шел по реке. Теперь поздно. Запомни мой приказ: если белые не выйдут из поселка, не трогай их. Если они пойдут в поселок Курумба или к людям племени арекуна, ты должен покончить с ними.
Ганкаур опустил голову. Черные волосы закрыло ему лоб. Он все понял и ко всему был готов.
Не сказав больше ни слова, он, пятясь, приблизился к двери, затем повернулся и вышел из мэрии.
Себастьян слышал, как по деревянным ступеням крыльца быстро затопали босые ноги.
И тогда полковник Бракватиста сказал твердым непререкаемым тоном:
— Мы немедленно начинаем действовать и отправляемся к ранчо Гуаянито. Через полчаса гнездо Коэльо будет уничтожено, как муравейник. Я привык к ночным операциям.
“СПАСАЙТЕ ДОКТОРА КОЭЛЬО!”
Хотя за дверью погасли голоса и стих топот ног, старому Антонио все еще казалось, что в комнате полно людей. Он будто слышал у своего лица зловонный запах солдатских сапог. Неужели ему подарили жизнь? "Ты будешь жить, Антонио. Тебе только надо выбраться из этого деревянного гроба. Ты будешь жить, Антонио..."
Тихо. Ни шороха. Мать-луна плачет в лесу, и комары бьются о стекло. Им так хочется прорваться к горячему огоньку. Глупые москиты! Они еще не знают, как больно обжигает этот огонь.
Антонио осторожно выполз из помещения мэрии, спустился по лестнице с высокого крыльца, потом, держась за забор, выбрался на темную ночную улицу и огляделся.
Поселок спал.
"Этот, кажется, уже готов". Как страшно прозвучали тогда слова полковника над головой бедного Антонио! Солдат еще дважды ударил его ногой в бок. Но старик даже не вскрикнул. Смерть как будто приняла его в свои объятия, лишила свободы и сил к жизни. И только где-то в потаенных уголках мозга тлел огонек сознания, который то вспыхивал, то снова гас. Антонио казалось, будто он шел над пропастью, и со всех сторон на него надвигались грозные неумолимые звуки. Гремел гром, с треском рушились деревья-великаны, падал в речную глубь подмытый берег Ориноко... Старику хотелось закричать, что он больше не может сносить эти звуки, он хочет вернуться к себе в тихую обитель и там умереть, что где-то его сыновья уже ждут его…
Антонио брел по улице наугад, во мрак, подальше от высокого крыльца. Изуродованное тело горело. С раздавленных пальцев на левой руке струилась кровь. Старику уже как во сне вспоминалось, как его били, крутили руки и яростно кричали: "Ты умрешь или скажешь, где твой сын". Глупые, глупые, они захотели, чтобы Антонио выдал им своего дорогого Филиппе! Разве у старого Антонио было на свете что-то дороже сыновей?