Крутояр покачал головой.
— Так, Олесь, было, и так, собственно, и осталось. Опять миссионеры хозяйничают везде, обманывают людей, держат народ в тяжелом рабстве. Не помню, где я читал об их выходках. Например, объявляют в газетах, что индейцы того или иного округа голодают, умирают, их надо обратить в христианство, "цивилизовать". В городах начинают собирать пожертвования, труженики отдают свои последние песеты для несчастных, закупают продукты, одежду и посылают все это в сельву. Но дальше миссионеры действуют по-своему. Захватив пожертвования в свои руки, они распродают их по невероятно высоким ценам. Однажды произошел такой случай. На раздачу подарков приехал сам генерал Батис, кроме того, была приглашена масса иностранных журналистов. Роздали кое-какую мелочь, сахар, немного лекарств — под музыку, конечно, аплодисменты, стрекот кинокамер. Но только высокие гости уехали в столицу, как миссионеры сразу же отобрали свои дары и заявили, что отдадут их тем, кто согласится даром поработать у них на каучуковых плантациях...
Крутояр замолчал. Наступила звонкая, серебристая тишина. Олесь все еще не мог прийти в сознание от тех видений, которые захватили его душу. Очарование, гнев, возмущение, желание действовать, бороться, отстаивать правду сделали его в этот момент и старше, и строже, и прозорливее.
Инки... Века славы... Жестокость божьего престола... Когда-то он только читал о таких вещах, и вот они встали перед ним во всей реальности, и мысль невольно докапывалась до самого сурового вывода, до горчайшей правды: "Тайна Ван-Саунгейнлера принадлежит не прошлому, а сегодняшнему дню".
Олесь взял отца за локоть.
— Папа, я знаю, почему полиция и черноризники так боятся нас.
— Почему же, сынок? — слегка улыбнулся Крутояр.
— Потому что горе инков не умерло и сегодня.
— Не только горе, сынок, — вздохнул профессор, — и борьба их, ненависть их ко лжи и притеснениям живут и сейчас. — Охваченный мечтательной задумчивостью, профессор прижал к себе сына, заговорил ровным, грудным голосом: — Если послушать буржуазных историков, всевозможных богословов и мудрецов от амвона, то может показаться, что крест и колонизация принесли на материк радость, благоденствие, образование, славные народы континента почти побратались со своими притеснителями, что вся история завоевания была сплошным праздником. Открытие смелого голландца разбивает вдребезги все эти лжи. Подумать только: десятки, может, и сотни тысяч инков пошли на верную смерть, бросили свои земли, чтобы не стать рабами. Если бы нам удалось найти следы их последнего марша, следы их гордой гибели, мы перечеркнули бы целую систему лживых, лицемерных догм, мы еще раз показали бы людям, чего стоила христианская миссия католической церкви. Как видишь, научное открытие Саунгейнлера ближе стоит к нашим дням, чем может показаться с первого взгляда, а потом, Олесь, мне почему-то думается, что голландец сообщает в своей телеграмме не только о преступлениях прошлого. Не только древние инки заставили его скрыться в глуши сельвы, сносить трудности лесной жизни, враждовать с полицией... Он открыл нечто большее, нечто более важное. И именно поэтому мы должны помочь ему.
Крутояр взглянул на часы, мрачно посмотрел на темную улицу.
— Да, заговорились мы немного, а Тумаяуа все нет.
Где же Тумаяуа? Обещал быть на рассвете, исчез загадочно, жди его. Крутояр заходит в хижину и сразу же в глаза ему бросается красный огонек, — это курит только что проснувшийся Бунч. Переговаривается с Самсоновым. Хорошо, что они не спят, надо посоветоваться. Крутояр зажигает свечу, вынимает из рюкзака большую карту Ориноко и приглашает всех к столу.
Последнее совещание перед тяжелым походом. Как быть дальше? Сейчас, когда нет под ногами шаткой, — но какой надежной! — палубы "Голиафа", когда не слышно за стеной добродушного покашливание милого Пабло, когда сельва подошла со всех сторон и зелеными стенами отгородили их от мира, тревога тоскливо заползает в грудь и парализует душу.