Лизелл вернулась к своему прерванному сну — точнее, попыталась вернуться. Она лежала, что называется, в состоянии глубокого покоя: глаза закрыты, мышцы добросовестно расслаблены. Но сон не шел, и даже признаков его приближения не наблюдалось. Она лежала, отдавшись мерному покачиванию лодки, стоящей на якоре, отмечая каждый скрип и шорох и остро ощущая присутствие Гирайза. Не потому, что он производил какой-то шум. Он не кашлял и не храпел, и не пытался вести ночные беседы. Закрыв глаза, она очень внимательно прислушивалась, но не уловила даже дыхания, по которому она смогла бы понять, спит он или нет. Почему-то ей казалось важным определить, разделяет ли он с ней бессонницу.
Минуты шли. Открыв глаза, она принялась рассматривать потолок и слушать шорохи «Слепой калеки». Наконец она очень медленно повернула голову и рискнула украдкой взглянуть поверх края гамака.
Гирайз лежал, повернувшись лицом в противоположную сторону. Она видела лишь вихор его черных волос, бледную скулу и часть плеча в хаки, парусина гамака скрывала все остальное. Если его глаза открыты, то он смотрит прямо в иллюминатор на ночное небо. Нужно только прошептать его имя, и все выяснится, но язык почему-то не поворачивался. Отвернуться у нее тоже не получалось, так она и лежала с широко открытыми глазами, молча наблюдая и теряясь в догадках.
Наступило утро, и «Слепая калека» двинулась дальше. Уже несколько томительных часов Лизелл сидела на палубе, рассматривая проплывающую мимо ярко-зеленую, с вкраплениями орхидей, стену лесов Орекса. Жара и влажность угнетали как всегда, но Универсальная мазь Урга делала свое дело: насекомые ослабили натиск. Оонуву нигде не было видно — наверно, ему сделали внушение, чтобы не попадался на глаза, или он был занят в машинном отделении, — она не пыталась выяснить причину, просто радовалась его отсутствию. Гирайз одолжил ей книгу — один из тех исторических трудов, которые он любил читать, но который ей никогда бы не пришло в голову взять в руки, и трактат оказался неожиданно любопытным. Время шло медленно, но все же шло.
Незадолго до полудня «Слепая калека» причалила у стоянки Пиджи, и пассажирам был дан час на прогулку по берегу. Капитан Джив-Хьюз и слушать не хотел ее жалобы на пустую трату времени. Веселый, но непреклонный, он намеревался сделать некоторые запасы и считал это не тратой времени, а насущной необходимостью.
Лизелл сошла на берег, чтобы осмотреть достопримечательности примитивной, наскоро разбитой здесь маленькой деревушки. Как Гирайз и обещал, ягарцы выразили живую готовность продать или обменять чудодейственную мазь, гарантируя, что она отгонит всех прожорливых насекомых. Она удивилась и смутилась, обнаружив, что легко находит общий язык с местным населением — все понимали ломаный грейслендский. Многие ягарцы знали, по меньшей мере, несколько фраз, и этого было достаточно, чтобы объясняться вполне свободно. Грейслендское присутствие, которое ощущалось по всей реке, особенно бросалось в глаза на стоянке Пиджи, чье население щеголяло с грейслендскими сигаретами в зубах, для изготовления бижутерии использовались янтарного цвета осколки грейслендских бутылок из-под эля, а маленькие медали — местный сувенир — очень напоминали грейслендские монеты.
За свой кулечек изюма — экзотическая редкость для местного населения — она получила отвратительно пахнущую мазь, завернутую в жесткие листья какого-то неизвестного ей местного кустарника. Больше ей на берегу было нечего делать, и она вернулась на борт «Слепой калеки», а вскоре появился и Джив-Хьюз. Его изменившееся поведение сразу же привлекло ее внимание. Веселость как рукой сняло, он еле переставлял ноги. Рот и плечи выражали обиженное уныние. Проходя, он скользнул по ней взглядом, как по пустому месту. Она хмуро посмотрела ему вслед.
«Слепая калека» покинула стоянку Пиджи. Лизелл намазала ягарской мазью лицо, шею и руки и вернулась к чтению. Потекли часы. Мазь оправдала все ожидания — насекомые оставили ее в покое.
Дважды подходил Гирайз, чтобы перекинуться с ней словом, и она с удивлением отметила про себя, что чувствует себя неловко в его присутствии. Он был дружелюбен — даже притворился, что не замечает бьющего в нос запаха вонючей мази, — но ей все равно было неловко. Это из-за прошлой ночи, поняла она: нелепо, но она не могла отогнать воспоминаний о бессонной ночи в освещенной луной каюте, когда она наблюдала, как он спит или притворяется спящим.
А что будет этой ночью? А следующей?
Она старалась ничем себя не выдать и болтала легко и непринужденно.
Во второй половине дня «Слепая калека» вновь причалила к берегу у излучины реки. Здесь джунгли уступили людям крошечный клочок земли, и те сразу же поставили на нем свои жалкие тростниковые лачужки: дунет ветер — и развалятся.
Опять пустая трата времени. Зачем? Нахмурившись, Лизелл отложила книгу и наблюдала, как капитан Джив-Хьюз сошел на берег один, поспешил к хижинам и вскоре скрылся за их хрупкими стенами. Поднявшись со стула, она принялась ходить взад и вперед. Прошло сорок минут, прежде чем он вернулся. Голова и плечи опущены, ноги еле переступают. Подняли трап, и «Слепая калека» продолжила свой путь.
С такими успехами они не то что не перегонят, а никогда не догонят «Водяную фею». Лизелл кипела в бессильной злости. Книга Гирайза больше не занимала ее.
Четыре часа спустя, когда «Слепая калека» снова остановилась у крошечной деревушки, название которой и не выговорить, терпение Лизелл лопнуло. Когда капитан проходил мимо, она начала горько жаловаться.
Он не удостоил ее ответом. Тяжелой походкой сошел на берег, не видя и не слыша ее. Лизелл смотрела ему вслед, но ее возмущение сменилось тревогой. Что-то в его облике беспокоило ее, в его глазах было что-то не так — остановившийся, пустой, почти безжизненный взгляд. Такими глазами смотрели на нее со стен чучела животных.