— Это просто рассуждения, к тому же пессимистичные. Где твой боевой дух? Мы вонарцы, и вместе мы перехитрим этих энорвийских колониальных болванов.
— Ну, они совсем не такие дураки, какими ты хочешь их представить. Послушай, я понимаю, что ты пытаешься защитить меня, но этот способ не подходит. Это только усиливает степень риска для нас обоих, и я не хочу стать причиной твоего…
— В любом случае этот вопрос не обсуждается, — перебил Гирайз. — Я не допущу, чтобы ты шлялась одна по городу, и поставим точку на этом.
— Не допустишь? Ты не допустишь?!
— Именно, и я не расположен обсуждать эту тему, сейчас у нас просто нет времени на эмансипированные глупости. С этого момента ты будешь вести себя осторожно и предусмотрительно, ты останешься со мной, и я больше ни слова не хочу слышать об этом.
— Очень хорошо, ты и не услышишь, — развернувшись, она мгновенно скрылась в темноте ближайшего переулка.
Она слышала, как он окликнул ее по имени, но только один раз: он не мог позволить себе тревожить тишину спящего Юмо Тауна. Он не осмелился кричать на всю улицу, но и не отступился. Он последовал за ней, она слышала его поспешные шаги, и, если бы он поймал ее, она вынуждена была бы тихо ему подчиниться, так как ее сопротивление привлекло бы губительное внимание.
Она ускорила шаг, в сознании промелькнуло — как нелепо, безумно неправильно, что она должна убегать и прятаться от Гирайза в'Ализанте от всех людей на свете. Но это нужно ради его блага, и ради ее собственного, и где-то в глубине, под спудом его кодекса чести бывшего Благородного, он должен понимать это. Она надеялась, что он не очень разозлится на нее за этот поступок.
Переулок кончился, и она оказалась на перекрестке пяти углов. Открылось четыре новых направления, она выбрала первое попавшееся, пробежала несколько футов и остановилась, спрятавшись в тени проема чьих-то дверей. Из своего укрытия, оставаясь невидимой, она видела всю площадь.
Гирайз выбежал из переулка и остановился, внимательно прислушиваясь. Звука шагов до него не долетало. Он заглянул во все четыре улицы, разбегавшиеся от него в разные стороны. Он постоял, раздумывая, и выбрал одну — неверную.
Она слушала, как затихали, удаляясь, его шаги. Вскоре они совсем стихли. Она осталась одна, совершенно одна, впервые за последние несколько недель, и тропическая ночь неожиданно показалась темнее, чем была на самом деле, и давила на нее, как ничто и никогда раньше.
Еще не поздно было изменить решение, она еще могла броситься за ним следом.
Нет.
Покинув свое убежище, она послала ему вдогонку мысленное послание: «Удачи. Береги себя. Я принесу тебе свои извинения, когда мы встретимся в следующий раз».
Где и когда это случится?
XVIII
Слабая вспышка озарила небо на востоке. Наступил рассвет, и Юмо Таун зашевелился, просыпаясь. Появились первые прохожие, по улицам загромыхали первые коляски. Наверное, в караульном участке на Западной улице утренней смене доложили о сбежавших вонарских арестантах. Если так, то за ними уже отправили погоню.
Глаза Лизелл метались по сторонам. Констеблей видно не было, но сколько времени пройдет, пока она не натолкнется на первого из них? И как сделать так, чтобы констебль не узнал ее по описаниям? Ей нужно замаскироваться, как можно быстрее. Но как? Несколько далеких от жизни вариантов молнией пронеслось в голове, и каждый последующий отрицал предыдущий. Мысли кружились вихрем, и только один факт оставался незыблемым: в самом захудалом районе Юмо Тауна ее нынешний ужасающий вид привлечет меньше внимания, нежели в любом другом месте.
Она шла, стараясь не торопиться, становилось все светлее и светлее, и улицы наполнялись жизнью. Мимо прокатило несколько невзрачных экипажей, попался на глаза юноша на красном велосипеде, эмаль велосипеда блеснула в лучах восходящего солнца, и она повернула голову, глядя ему вслед. Развернувшись, она натолкнулась на неприкрытое любопытство утреннего продавца цветов. Он смотрел на ее лицо, явно заинтригованный свежими синяками и ссадинами. Слегка отвернувшись, Лизелл поспешила удалиться. Но от этого любопытства ей не удастся скрыться, и оно будет нарастать с поднимающимся над горизонтом солнцем.
Ей нужно в буквальном смысле спрятать лицо, жаль, что маски с козырьками вышли из моды. Современные актрисы красят свое лицо только для того, чтобы скрыть слишком уж вопиющие несовершенства своей кожи. Но где в Юмо Тауне она найдет театральный грим? Или вдовий траур, чтобы им прикрыться? У нее портмоне набито деньгами, а Юмо Таун набит продавцами; должен быть выход. Мозг работал как бешеный, и она ускорила шаг.
Вокруг стояли дома из белого мрамора, принадлежавшие богатым торговцам бриллиантами. Туземцы, работавшие в садах, провожали ее косыми, подозрительными взглядами, и было ясно почему.
Она мчалась по широким красивым бульварам, вдоль которых тянулись роскошные здания, и страдала — неужели это великолепие никогда не кончится? Но вскоре она вышла на более скромную улицу, где белый мрамор заменила белая штукатурка, далее появились относительно скромные дома и магазины из белесого кирпича. Улицы уже не были такими чистыми, попадался песок, кучи мусора, на которых возвышались птицы-мусорщики на длинных ногах, помет животных и тучи мух, похожих на позолоченных фениксов. Приободрившись духом, она продолжала устало тащиться вперед, и наконец респектабельные здания и экипажи исчезли и в воздухе повис тошнотворный сладковатый запах гниющих отходов. На источенных термитами деревянных тротуарах светлые фигуры колонизаторов в равной пропорции смешивались с медными лицами ягарцев. На полуподвальных магазинчиках красовались энорвийские вывески, казалось, здесь Грейслендская империя еще не успела оставить видимых знаков своего присутствия.
Она не могла прочитать ни одного энорвийского слова, но на многих вывесках были рисунки, которые доходчиво объясняли, что здесь продается или какие услуги предлагаются, и очень быстро она разобрала, где винный магазин, где мастерская слесаря, где торгуют табаком, а где шьют обувь. И вот ей попалась маленькая лавочка мануфактурного товара: с вывески на нее смотрел испытующий глаз Преподобного Яктора. И она тут же вспомнила тот деревенский магазинчик на юге Аэннорве, где ее так враждебно встретили якторы. Как живая предстала перед ней разъяренная жена хозяина магазинчика, орущая и швыряющая ей в спину пригоршню сухой белой фасоли. Типичная якторская матрона, одетая в бесформенный балахон шафранового цвета, черные перчатки без большого пальца и черный головной убор с льняными складками, которые скрывали все волосы до последней пряди. Из всех частей тела миру были явлены только большие пальцы и глуповатое лицо. И Лизелл вспомнила, что ортодоксальные якторки в знак траура по погибшим мужчинам закрывали даже лицо…