— Продайте мало хлеба. — Парень тупо уставился на нее, и для пущей убедительности она добавила: — Я голодна.
Парень взял деньги и протянул ей порядочный кусок хлеба, а потом прибавил пригоршню сухофруктов. Увидев это, бедно одетый мужчина с угрюмым лицом протянул ей пару яиц, сваренных вкрутую, и сахарное печенье. Когда она попыталась дать ему денег, он грубовато замотал головой.
— Спасибо, — пробормотала она, смущенно опустила глаза и спрятала деньги.
Благочестиво склонившись к коленям, она приподняла траурную вуаль и приступила к обеденной трапезе. Не поднимая глаз, она знала, что ее спутники пытаются разглядеть ее лицо, но им это не удавалось. Покачивающиеся складки головного убора скрывали ее профиль, затеняли белый цвет лица, свежие синяки, рассеченную губу и все прочие особые приметы. Разделавшись с обедом, она, прежде чем поднять голову, опустила вуаль. Праздное любопытство тут же рассеялось.
Юноши начали играть в карты. Щедрый пожилой человек с угрюмым лицом о чем-то размышлял, еще сильнее насупив брови. Лизелл снова уснула. Сквозь сон она чувствовала, что дилижанс через пару часов вновь остановился, но она даже не стала выходить.
Поехали дальше. Миновали еще одну дорожную артель, закованную в кандалы, и еще раз остановились на полчаса, уже ближе к вечеру. Дальше ехали без остановок, пока возница не натянул вожжи у входа в гостиницу «На полпути», которая и впрямь стояла как раз на полпути от Юмо Тауна до Дасанвиля.
Пассажиры сошли, и возница, сняв с крыши, раздал им багаж. Поскольку багажа у Лизелл не было и ожидать ей было нечего, она поспешила впереди своих попутчиков в гостиницу — странное, непонятного вида строение, длинное и приземистое, как принято строить у туземцев, стены из беленого на западный манер кирпича, крыша покрыта волнистой красно-коричневой черепицей.
Она зарегистрировалась под фальшивым именем, и снова отсутствие багажа не вызвало никаких вопросов, и ее новые рекко приняли беспрекословно.
Номер у нее оказался чистый, просторный, даже с ванной. Из ванной она вышла только тогда, когда тело порозовело от интенсивного мытья, а вода остыла. Впервые за последние дни она чувствовала себя безупречно и чудесно чистой.
Вытершись досуха, она подошла к зеркалу, висевшему над умывальником, и, промокнув остатки влаги, внимательно изучила свое лицо. Синяки все еще были свежими и черными, но припухлость почти прошла. Это, конечно, неплохо, но придется все же оставаться под покрывалом еще несколько дней.
Облачившись вновь в якторский костюм, она вышла в гостиную, где свет лампы освещал довольно большое скопление постояльцев. Она сразу же увидела своих попутчиков и возницу, но не сделала попытки присоединиться к ним. Пусть думают, что якторская матрона в трауре желает свести к минимуму свое общение с неверующими.
Она ела в одиночестве, низко склонив голову и прикрывшись льняными складками головного убора. Затем ненадолго остановилась у стойки, чтобы заказать себе на завтра дорожную корзину с едой. После этого она направилась в свою уютную комнату, в которой не было ничего — ни книг, ни газет, ни прочих развлечений.
Делать действительно было нечего — только спать. Погасив все лампы, она, не раздеваясь, улеглась на мягкую постель, застланную простынями, пахнущими лимоном. Она устроилась поудобнее, но спать не хотелось — она проспала весь день в дилижансе. Лизелл лежала, боясь пошевелиться, напряженно прислушиваясь к каждому звуку — что она ждала услышать? Флейты, поющие в глубине джунглей? Дикий рев лесных людоедов? Пронзительный свисток констебля?
Но слышала она лишь жужжание крылатых насекомых, проникших в комнату вопреки закрытым окнам. Москиты висели над ней легким облаком; до тела они достать не могли, но жалили и терзали ее сознание, пробуждая видения: Гирайз в'Ализанте в наручниках, за решеткой, в беде, в серьезной опасности, и все из-за нее. И вот он уже в кандалах, до изнеможения работает в дорожных бригадах, затерявшись где-то посреди Юмо-Дасунского тракта. Глаза пощипывало под плотно закрытыми веками. Конечно, это абсурд. Такого не случается с состоятельными людьми. У маркиза в'Ализанте есть деньги, положение, связи, влияние…
За тысячи миль отсюда.
Но главное — у него острый ум и холодный рассудок. Полиция не сможет поймать его, они даже приблизиться к нему не смогут.
Вероятно.
Пролежав так без сна несколько часов, она, наконец, забылась беспокойным сном, отравленным дурными видениями. Пришла в себя только на рассвете. Поднявшись с постели, она подошла к одному из окон, открыла жалюзи и долго смотрела на южное небо, еще усыпанное звездами.
Медленно светало. Жужжащий хор угомонился, ночные птицы умолкли, звезды угасли, небо на востоке порозовело, и над лесами Орекса показался огненный диск солнца.
Она умылась, пальцами причесала чистые волосы, после чего убрала их под якторский чепец, приколола вуаль и надела перчатки. Позавтракав в гостиной, она вышла в оживленный холл и заняла очередь у регистрационной стойки — оплатить счет. Забрала приготовленную корзину с продуктами, которую заказала вчера, вышла на улицу — нужно было найти дилижанс, затерявшийся среди скопления разнообразного транспорта. Возница поздоровался, когда она подошла к дилижансу, она приглушенно пробормотала ответную любезность и заняла свое место.
Через пятнадцать минут появились юноши, загрузили свой багаж на крышу и уселись на свои места. Вчерашнего пожилого человека с угрюмым лицом видно не было. Прошло еще десять минут, но он не появлялся. Возница взмахнул кнутом, и дилижанс отъехал от гостиницы.
Второй день путешествия по Юмо-Дасунскому тракту походил на первый: длинная, скучная канитель, душную монотонность которой иногда нарушали остановки и встречающиеся артели осужденных рабов, благоустраивающих тракт. Сегодня, когда ее попутчики пригласили ее сыграть с ними в карты, она согласилась. Может быть, ее согласие и не вязалось с благонравным видом, но она не могла выносить томительную скуку — эта скука, как ржавчина, разъела ее осторожность.