— В тебе есть какая-то неиссякаемая тяга к самообману, страсть искажать и извращать прошлое почти до неузнаваемости, ты никак не можешь отказаться от своей уязвленной наивности. Со временем я понял, что ты очень искренна в своих иллюзиях и поэтому сейчас прилагаешь усилия, чтобы избавиться от заблуждений. Но есть еще и реальные факты. Примерно за две недели до назначенного дня свадьбы ты — уже девятнадцатилетняя и имеющая право распоряжаться своим наследством — неожиданно сообщаешь о своем намерении отправиться к какому-то Лактикхильскому ледяному шельфу и там пробыть неизвестно сколько…
— Да всего шесть месяцев!
— Напрасно я умолял тебя изменить решение…
— Умолял? Ты приказывал!
— Или хотя бы отложить на некоторое время свое путешествие…
— Я не могла отложить. Осень была уже на носу, через несколько недель пролив Каринги должен был покрыться льдом и до Лмая было бы не добраться, и всю экспедицию пришлось бы отложить, по меньшей мере, на год…
— Ну и что, случилась бы трагедия?
— Да, случилась бы, да, трагедия! Если бы я не отправилась на шельф в тот год, то замерзшие курганы открыл бы кто-нибудь другой. Может, даже Фласс Зиффи, этот разбойник. Если бы я не опубликовала отчет об экспедиции раньше него, то меня бы не пригласили читать лекции в Республиканском Академии. А если бы меня не пригласили, то я никогда бы…
— Не стала бы тем, кем ты стала сегодня. Да, я понимаю. Ты получила то, что более всего хотела. Ты могла бы стать моей женой и хозяйкой Бельферо, но что это в сравнении с личной славой?!
— Избавь меня от упреков и демонстрации своей праведности. Я могла бы быть и твоей женой, и самой собой. Именно ты поставил меня перед выбором. И если тебе не понравилось мое решение, извини, в этом виноват только ты.
— Быть моей женой и самой собой — объясни, как ты это понимаешь. Что для тебя брак? Я, по-твоему, должен месяцами сидеть один в Бельферо и терпеливо ждать, когда же моя жена соизволит нанести мне визит?
— Но экспедиция — это всего лишь несколько месяцев. Я бы вернулась, и мы бы поженились. Если я для тебя что-нибудь значила — была не просто подходящей принцессой для твоего бесценного замка, — то ты бы поддержал меня, ты бы пожертвовал мне те несколько месяцев, и мы могли бы быть счастливы потом…
— До следующей твоей экспедиции в поисках себя? Может быть, в следующий раз это будут уже не месяцы, а годы?
— Ну а если даже и так! Мужчины все время куда-то уезжают, а их женам приходится сидеть дома и ждать. А почему наоборот нельзя? Капитан дальнего плавания, например, отсутствует месяцами и считает, что его жена должна терпеливо ждать…
— Допускаю, что ее это устраивает, а меня нет. Я старомоден, ты постоянно мне об этом твердишь, и я нежно люблю вышедшее из моды убеждение, что жена предпочитает социальным успехам общество мужа.
— Что ж это значит, что она должна быть к нему приклеена?
— Это значит, что брак важнее ее личных амбиций и тщеславия.
— Тщеславия!
— Но у тебя эти приоритеты выстроены в обратной последовательности, так всегда было, — безучастно констатировал Гирайз.
— Ну хорошо, — тяжело вздохнув, Лизелл кое-как изобразила на лице слабенькую снисходительную улыбочку. — Я вижу, ты по-прежнему мыслишь узко, критично и предвзято. Это лишний раз доказывает, что есть вещи, которые никогда не меняются.
— Как мне не удается изменить твое устойчивое сопротивление милым семейным традициям.
— Признать поражение, да еще и кому — самому маркизу! Слово никогда не теряет своей чудодейственной силы. Маркиз в'Ализанте, я благодарю вас за представленный мне свод этических ценностей, их так много для одного раза, что боюсь, мне их будет не усвоить, поэтому я лучше удалюсь и попробую их старательно обдумать на досуге, — с этими словами она развернулась и пошла прочь, не дав ему возможности ответить. Лицо ее горело, а кровь стучала в висках. Он взял свой извечный тон превосходства, но последнее слово осталось за ней. И в следующий раз будет так же.
Что это за следующий раз?
Как только «Карвайз» прибудет в порт, она оставит Гирайза и прочих далеко позади. Она больше с ним не встретится, и никакого другого раза не будет.
Эта мысль странным образом ее успокоила. Неожиданно сильный порыв соленого ветра пронесся по палубе, и она почувствовала себя промерзшей до костей. Спустившись вниз, подальше от холодного ветра, в свой отсек без окон, она зажгла лампу и принялась за следующий купленный ею роман «Тень Вампира».
Вампир оказался вполне привлекательным, и она провела с ним несколько часов, пока лязг рынды не призвал ее к реальности, а заодно и к ужину. Она отправилась в носовую часть, где находилась кают-компания. Не очень больших размеров, набитая народом и с затхлым воздухом. Для пассажиров «Карвайза» был организован отдельный стол, ей сразу бросилось в глаза, что здесь собрались почти все участники Великого Эллипса. Здесь были оба Фестинетти, щегольски одетые в темно-синие пиджаки с псевдоморскими золотыми галунами. Тут же присутствовал Бав Чарный, с лицом еще более мрачным и красным. Гирайз в'Ализанте, производивший впечатление бесстрастного Благородного. Погрязший в долгах энорвийский биржевой игрок — Меск Заван, Сверкающий жемчугами Поб Джил Лиджилл — богатый лантианский торговец. Еще несколько лиц, которые она видела в зале мэрии Тольца. И здесь же сидел главнокомандующий Каслер Сторнзоф рядом со своим несносно аристократичным родственником, грандлендлордом Торвидом.
Она не удивилась, увидев Каслера на борту «Карвайза», но сердце ее затрепетало. Их глаза встретились, и кровь прилила к щекам. Она почувствовала себя взволнованной гусыней, без сомнения; такой она и выглядела. Гирайз наблюдал за ней, и ее вид, должно быть, встревожил его, потому что он перевел пристальный взгляд с нее на лицо главнокомандующего. С ее появлением мужчины приподнялись со своих мест. Стадный рефлекс, подумала она. Интересно, как долго он будет работать. Гирайз просто насквозь пропитан учтивостью, остальные же явно уступали маркизу в благородстве манер.
Прокатилась волна краткого знакомства, и она выяснила имена еще двоих, остававшихся до сей поры анонимными, участников гонок. Один был Фаун Гай-Фрин — высокий, тощий кирендский аристократ, заикающийся и с оттопыренными ушами. Второй — Финеска, стрельский врач, который мог гордиться своим мощным басом и учтивыми манерами.
Заняв место между Меском Заваном и Побом Джилом Лиджиллом, она приступила к ужину, состоявшему из ломтя хлеба, куска соленой говядины, жареных моллюсков, вареной моркови и сладкого тушеного чернослива; то же самое ела и команда; все скромно и безыскусно, но приготовлено хорошо и в большом количестве. Из напитков предлагался хороший эль и жидкий кофе, она решила попробовать немного эля. Разговор, прерванный ее появлением, возобновился — очень неуклюжий, — говорили на ломаном вонарском, вся многоязычная группа соперников настороженно смотрела друг на друга.
Она сразу заметила, что только близнецы Фестинетти не испытывали никакой враждебности и держались совершенно раскованно. Переполненные элем и возбужденной веселостью, Стециан и Трефиан бомбили сидящих за столом баснями о своих веселых проделках — о разыгранных ими шутках, легендарных попойках и своих неприличных ночных подвигах. Они поведали возмутительную историю о трех дочерях Остлера, в картинах представили щекотливый концерт Взбесившихся Котов, поведали о двухнедельной пирушке с бренди, не преминули упомянуть о Прекрасной Баронессе, пойманной на краже нижнего белья. Вспомнили о…
— …Вот так, — Стециан Фестинетти закончил одну из таких баек. — Его светлость никогда не узнал, как трехногая корова могла забраться на крышу дворца, и почти месяц после этого донимал всех вопросом: «Неужели она спустилась туда с небес?» После чего он накрыл досками стеклянную крышу, чтобы падающие коровы не разбили витражи!