У нее были глаза-пуговки, черные и блестящие, как у игрушки. Мужчины, которые жили с ней, рассказывали о ней всякие гадости.
На какой-то вечеринке она подошла ко мне и сказала, что я — ее кумир, что я лучше всех и даже лучше, чем Лев Толстой.
— У вас, сказала она, абсолютно бездонная проза. Хотите прийти на мой спектакль?
— Ну да, как-нибудь, — улыбнулся я.
— Завтра, в среду, — сказала Нина.
Я зачем-то отправился в среду в театр. Сидел среди детей. Она громко носилась вокруг поющих актеров и актрис по сцене и изображала из себя Колокольчик. Мне было стыдно за нее.
Когда спектакль закончился, я хотел сразу сбежать домой, но Нина вышла в гардероб из какой-то секретной двери и спросила:
— Ну как?
Я сказал:
— Нина, вы самый лучший колокольчик в мире!
— Мы с вами похожи, — сказала она.
Мы вышли из театра и сели в кафе.
— Я не только самый лучший, как вы сказали, колокольчик в мире. Я вообще управляю этим миром.
— Ну да, — согласился я. — Хотите пельмени?
— Я не ем ни мясо, ни рыбу. Я вообще не ем. Только пью.
— Хотите выпить? — предложил я.
— Простой воды. Из раковины, — сказала она.
Я позвал официанта и попросил воды из раковины. Он испугался и быстро принес.
— Вот, — сказал он. — Натуральная. Из раковины.
— Можете идти, — сказала Нина, заметив, что официант все еще стоит возле нашего стола. — Ну, идите! — прикрикнула она на него певчим голосом. Потом повернулась ко мне и спросила:
— Вы не верите, что я управляю миром?
— Верю, — заверил я Нину.
— Но ведь вы тоже управляете миром. Хотите воды?
— Нет, спасибо. Нина, вы кто?
— Я вам сказала: я управляю миром. Я хочу предложить вам помогать мне в этом деле.
— Да ладно… — сказал я невпопад и на всякий случай.
— Вы мне не верите?
— Верю.
— Ну хорошо. Тогда скажите, кто для вас самый чужой человек?
Я думал недолго.
— Для меня самым чужим человеком является русский полицейский. Ну, как понятие. Вот все ценности, которые у него есть, все, до единой ценности, они все прямо противоположны моим ценностям, Нина. Мы с ним не только антиподы. Мы с ним из разных галактик.
— Почему? — недоверчиво спросила Нина.
— Когда мент останавливает мою машину, я внешне очень спокоен, но в душе я уже чувствую себя убийцей. Я хватаюсь за пистолет и стреляю…
— Стоп! — сказала Нина. — Что за херня! Причем тут полицейские? Разве это люди? Я спрашиваю: кто из людей для вас самый чужой?
— Ну, не знаю! — сказал я с некоторым раздражением. — Все-таки менты, Нина, ужасно отвратительны.
— А я вам скажу, кто для вас самый чужой человек!
— Ну и кто?
— Кто! Кто! Ваша мама!
Я помолчал немного и сказал:
— Ну, во-первых, она умерла…
— Я знаю, — перебила меня Нина. — Четыре года назад. Но это ей не мешает быть самым чужим для вас человеком.
— Я вас понимаю, — сказал я, машинально отхлебнув из ее стакана воду из раковины. — Я вас прекрасно понимаю. Вы хотите сказать, что самый близкий человек одновременно является и самым чужим, потому что чем ближе ты с человеком знаком, тем более далеким и чужим он тебе кажется.
— Это из серии: лицом к лицу… — капризно начала Нина, но я ее перебил:
— Нет! Другое! Когда ты проникаешь в глубину своего самого близкого человека, в данном случае, в свою маму, ты реально видишь, что она чужая тебе, что у нее все устроено по-другому, и это в конечном счете отталкивает.
— Это — философия! — сказала Нина. — А вот я, которая управляет миром, скажу, что философия — это раковая опухоль интеллекта.
— Вам лучше знать, — невозмутимо сказал я.
— А вот если обойтись без философии, то вы с мамой были фактически врагами.
— Ну не врагами… — я стал возражать. — Хотя откуда вы это знаете?
Нина вздохнула:
— Недогадливый! Вы можете быть только моим помощником!
— Хорошо! — сказал я. — Я — уже ваш помощник.
— Нет, — упрямо сказал Колокольчик. — Вы еще не готовы.
— Я буду стараться, Нина. Мне, Нина, уже пора. Я пойду.
— Стойте! — сказала она. — Если вы хотите быть моим помощником, я предлагаю вам встретиться с вашей мамой.