— Я хожу к ней на могилу. Вот даже недавно был. В родительскую субботу.
— У нее к вам накопилось несколько вопросов. Вы хотите с ней встретиться?
— Вы о чем? — холодно спросил я.
— Я о том, — спокойно сказала Нина, — что ваша мама в девяносто лет покончила жизнь самоубийством в кремлевской больнице.
— Она была гордым человеком, — промолвил я.
— Но врачи ее вытащили из клинической смерти… Она отравилась снотворными таблетками… девятнадцать штук приняла ночью… потому что соседки по палате кричали на нее…
— Молчите! — взвизгнул я. — Это семейная тайна.
— А когда ее откачали, вашу маму отправили в реанимацию, и вы видели… ее там как будто распяли…
— Нина! — взмолился я. — Перестаньте! Это моя мама!
— А потом вы бегали с этажа на этаж, ловя главврача, потому что маму хотели упрятать в психушку…
— Не упрятали! — жестко сказал я.
— Вы везде теперь рассказываете о том, что она вас не любила… Верно?
— Она меня странно любила… ну просто очень странно!
— А если точнее? — сказала Нина.
— Я для нее постепенно становился всем тем, что она не любила… Мама сливала в меня, как в бак, все то, что ей было чуждо.
— Вот что, — сказала Нина, — если вы сейчас сядете в свою машину и поедете на дачу… у вас дача по Новой Риге?
— Ну, не дача… Такая загородная квартира, маленькая…
— Вот, — кивнула Нина. — Если вы сегодня ночью там будете, она к вам придет.
— Как придет?
— Вы хотите сказать, в каком виде? Увидите сами! Пока!
Нина упорхнула, скорее, как бабочка, а не как колокольчик. Я расплатился с официантом за воду из раковины, и он сказал:
— Большое спасибо! Приходите еще!
Я сел в машину, завел мотор и стал думать. Я выбрался на третье кольцо и поехал в сторону дачи… ну то есть этой своей квартирки. Я ехал по Новой Риге и думал:
— Если она придет, я ей скажу: извини. Извини, ну, потому что я проспал твою смерть.
А потом я скажу: от тебя осталась книга. Ну да. Твоя книга воспоминаний. Я недавно взялся ее перечитывать… Многое забыл… И вдруг я услышал твои интонации… и они были такие родные, они как волны прошли сквозь меня, и я… Ну в общем… Куда я еду? Какая-то дура, всеобщее посмешище… Бездарь! Ебаный Колокольчик! Куда я еду? Куд-куда! Я сам посмешище. Мама мне была такой чужой… до того, как она отравилась… Она считала меня чудовищем… Зачем я туда еду?
Я приехал в дачный поселок, погудел, лениво поднялся шлагбаум. Я проехал котельную, поднялся в горку, поставил машину на стоянке, вдохнул бодрый загородный воздух и почему-то пробормотал под нос фамилию Нины:
— Кошёлкина!
Я нажал в подъездной двери код 28, поднялся на свой этаж, на лестнице горела только одна лампочка. Я открыл ключом дверь в квартиру. Дверь скрипнула. Меня охватила жуть.
Эта жуть заболтала меня, мое сознание стало каким-то ватным.
Я включил свет в большой комнате. Там никого не было. Я прошел на кухню, везде по дороге зажигая свет. В кухне налил воду из-под крана, сел на старый венский стул, беспомощно расставив ноги, выпил воды. Всё было тихо. Стояла тихая ночная жуть. Оставалось заглянуть в темную спальню. Надо было открыть белую дверь.
Сердце чудовищно билось и ухало.
— Еду в Москву! — сказал я сам себе громко и решительно, стуча челюстью. — Еду в Москву!
С этими словами я открыл дверь. Она сидела на кровати. Сутулая. На плечах серый, не свойственный ей, шерстяной платок. Но она. Это была она. Она подняла глаза и смотрела на меня. Я кивнул и сказал:
— Мама.
93. Артур-горемыка и Алина
Артур был самым элегантным алкоголиком Москвы. Когда подкрадывался момент водочного безумия, он исчезал с радаров московской светской жизни, срочно отправлялся на Белое море, в Норвегию или в Канаду и там, запершись в сарае или в номере пятизвездочной гостиницы бухал по-черному днями и ночами (он утверждал, что на Севере бухать интереснее), допивался до оранжевых оборотней, лиловых ведьм с отвисшими сиськами. Обогатившись бухальной экзотикой, наговорившись всласть с нечистью, нарыдавшись в обнимку с медведем, Артур возвращался в Москву с приподнятым воротником пальто и, начиная жить с нуля, как Адам, прежде всего звонил Алине.
Если моя младшая сестра О. обладала философским складом ума и тела, то Алина была на все сто красавицей-извращенкой.
Тихоня, с горящими глазами, она любила напрашиваться на мордобой, участвовать в чудовищных скандалах. Она ходила на протестные акции не потому, что любила демократию, а потому, что ей нравилось, как менты ее свинчивают, лупят и тащат в автозак, как издеваются над ней в ментовке. Она любила в чужом городе ночью гулять по пустынным улицам и заброшенным кладбищам, сидеть в сомнительных пивнушках, нарываться на изнасилования. Она любила с диким криком кончить, когда ее насиловали какие-нибудь мерзкие твари: подростки, бандиты или отморозки, и те смотрели на неё с невольным уважением.