Финал вышел совсем не похожим на предыдущие части: если в начале — земные разборки, то прощание с жизнью героев написано тем, кто лишь на короткое время вернулся «оттуда».
В Амстердаме зеленели деревья вдоль каналов. Стояла весна 1992 года — скоро премьера.
В российской звездной команде стенографом был Илья Кабаков, дирижером — Мстислав Ростропович. Добавьте к ним самого Шнитке и Покровского. Это были львы, которые порой рычали друг на друга, потому что были слишком мощными и своенравными животными. Даже властная Галина Вишневская на их фоне выглядела скромной студенткой и помалкивала, особенно в присутствии Покровского. В тот момент я почувствовал фантастическую силу русского искусства — было странно, до какой степени государственная власть и история страны не соответствуют ей.
Ростропович позже скажет мне, что полтора месяца репетиций оперы «Жизнь с идиотом» были лучшим временем его эмигрантской жизни. Мы иногда с ним ужинали вдвоем в ресторане после работы. Однажды я его спросил — человека великой славы:
— Слава, а что такое слава?
Он ответил, почти не задумываясь:
— Слава — это как двугорбый верблюд. На один горб много кто может залезть. Но потом обязательно съедут вниз. Но если ты залез на второй горб, то это навсегда.
Некоторые критики убеждены, что «Жизнь с идиотом» имеет некий зашифрованный политический смысл и кое-где отличается жестокой пародией на Ленина. Более того, раз Идиот назван Вовой, значит, это — Ленин. Я не открещиваюсь от ленинских обертонов. Рассказ пришел ко мне вместе с этой темой в 1980 году, когда вся страна, словно предчувствуя, что она это делает в последний раз, праздновала юбилей вождя с невиданным размахом. Неповторимая ленинская фразеология в опере несколько раз возникает, однако акцент на Ленине в амстердамской постановке возник неожиданно, не по нашей со Шнитке инициативе.
Директор Амстердамской оперы Пьер Ауди — из семьи автомобильных Ауди? — был деловым и знающим человеком. Он полюбил наш проект. У меня с ним установились легкие дружеские отношения. Однажды, когда до премьеры оставалось не больше трех недель, он с озабоченным лицом попросил меня заглянуть к нему в кабинет.
— Есть проблема, — он прикрыл дверь кабинета. — У тебя в опере роль Идиота поет негр.
В самом деле, знаменитый американский певец Ховард Хаскин, звезда Метрополитен-оперы в Нью-Йорке, был негром. Фанатик нашей постановки, он, помимо своих арий, выучил всю оперу, которая исполнялась по-русски, наизусть и пел ее на разные голоса голландским официанткам в оперном буфете во время ланча.
— Попечительский совет нашей оперы был сегодня на репетиции. Они нас финансируют. Они пришли в ужас! «Черный» поет Идиота! Понимаешь, у нас в Голландии это считается политически некорректным.
— Что??? — Я не поверил его словам, но он явно не шутил. Нужно было что-то предпринимать. В кабинете воцарилась тишина.
— Слушай… — подумав, предложил я. — Давай его перекрасим…
— Что значит перекрасим? — буквально завизжал Пьер Ауди.
— Давай его перекрасим в белый цвет, — спокойно закончил я.
— Идея! — согласился Пьер и воровато оглянулся, как будто мы шли на преступление. Видимо, Пьер не часто перекрашивал негров в белый цвет.
Ослепительное утро! В восемь часов утра я шел по солнечному коридору оперы. Я увидел Ховарда в гримерке. Он стоял совершенно голый, расставив ноги и вытянув в стороны руки. При этом он распевал арию из нашей оперы. Слегка смущенная молодая голландка поливала его яйца белым спреем.
— Привет! — он театрально обрадовался мне и стал шлепать ладонью по белой, еще не просохшей груди.
— Привет! Ты почему решил все закрасить белым цветом? — удивился я. — Ведь ты не поешь голым!
— Станиславский! — закричал Ховард. — Станиславский!
Так возник совершенно белый негр. В белом прикиде он прекрасно спел на утренней репетиции. Я был счастлив.
— Ну, как? — весело спросил я Пьера Ауди после репетиции.
— Зайди ко мне, — сказал Пьер.
Он запер на замок дверь кабинета, рухнул в кресло и посмотрел мне в глаза с отчаяньем.
— Что с тобой? — не понял я.
— Ты что, не видишь! — взорвался Пьер.
— А что?
— А то, что белым он выглядит полным издевательством над негром! Нам этого не простят! — Пьер окончательно потерял контроль над собой.