— Ну, да, — с напускным равнодушием отвечает мне мой давний знакомый, пожилой, заслуженный гид Александр Федотович. — Вон на набережной его особняк.
Давний знакомый, но где и когда я познакомился с ним? Был ли он когда-либо морским офицером или большую часть жизни проработал в обществе «Знание»? Глаза-буравчики не дают ответа. Когда-то похожий Александр Федотович попался мне в Смоленске, мы вместе съездили в Катынь, и он твердым голосом заявил, что расстрел польских офицеров — дело Гитлера.
Сколько я ни пытался расспрашивать Александра Федотовича о жизни при Украине, я не получил ответа. Как всякий приличный гид, Александр Федотович — историк. Он держит украинский период за недоразумение, потому что в Балаклаве история кричит и кровоточит в системе русско-европейской конфронтации, а Украина вошла сюда мелким действующим лицом. Если старинные войны подведены под знаменатель русской победы и покорения Крыма, то Крымская война 1850-х годов и особенно война с Гитлером — это даже не история, а события, все еще развивающиеся, кипящие, булькающие в голове Александра Федотовича.
Наступает время его рассказа о героической обороне Балаклавы и Севастополя во Второй мировой войне. Александр Федотович ведет меня в горы на развалины когда-то знаменитой на весь Советской Союз артиллерийской батареи ББ-19, которая отчаянно сопротивлялась «немецким захватчикам» (Кригсмарине), не давая врагу ворваться в бухту.
— Немцы за ее выносливость прозвали ББ-19 балаклавским кентавром, — сообщил он. — Осторожно! — брезгливо-услужливо вскричал мой заслуженный гид в кожаной тужурке. — Не вляпайтесь!
На развалинах батареи сильно пахло фекалиями, в большом количестве разбросанным по земле.
— История оставляет нам одно говно, — внимательно осмотрел я подошвы своих ботинок.
Темакентавра, о котором говорили нацисты, приобрела в сегодняшней Балаклаве иное значение. Оно касается и всего, видимо, Крыма. С одной стороны, здесь по-прежнему процветает советское мышление Александра Федотовича, гораздо более резко выраженное, чем в Москве. В его душе жив не только коммунистический идеал, но и сам вождь, товарищ Сталин, который смотрит на здешних жителей с портретов и военных медалей. Крым планомерно заселялся армейскими и гэбешными отставниками — двойники Александра Федоровича вокруг Севастополя получали участки земли и строили домики для ублажения своей старости. Но, с другой стороны, солнце, помидоры, море, персики, кайф. Совсем не среднерусский гедонизм. Кентавров Балаклавы не перековать. Их тело, любящее помидоры, не существует отдельно от военно-патриотической головы.
— А как жилось местному населению при немцах?
Тут я узнал много неприятного о захватчиках. Оказывается, не зря Крым переходил во владение Третьему Рейху и Севастополь переименовывался в Теодорихсхафен в честь вождя древних готов. Немцами была задумана большая чистка местного славянского населения, которое предполагалось отправить вон из Крыма, а обслуживание немцев поручить крымским татарам. Александр Федотович не преминул рассказать и о зверствах вермахта в отношении военнопленных. В Севастополе их вывозили в море на баржах, которые затем поджигали. А тех, кто хотел спастись вплавь, расстреливали из пулеметов.
Он говорит это холодно, с достоинством, как будто его самого расстреливали из пулеметов.
Спускаемся с горы. Что это? На замшелых «Жигулях» с поп-песнями на «Милицейской волне» к нам подъезжает Александр Федотович. Я оглядываюсь: по улице в разные стороны маршируют Александры Федоровичи. Все смешалось. Как тут найти моего? По кожаной тужурке? Но у моего же нет «Жигулей», а у этого есть. А вон тот несет помидоры, но он без тужурки. Уф! Мой Александр Федорович аккуратно берет меня под руку, ведет по набережной Балаклавы (в ее «марине» все-таки полно богатых яхт).
— Это Куприн, — сообщает он. — Ваш коллега.
Я смотрю на памятник. Никакой он не Куприн. Он тоже Александр Федорович. Мне становится дурно.
В конце концов мы сели в прибрежном ресторанчике «Избушка рыбака». Александр Федорович заказал себе барабульку и баловался бокалом белого вина, глядя через него в окошко.
— Хорошо, — одобрительно зажмурился он.
Но тут же я заметил и Никиту Члена (Версилова). Он сидел за дальнем от нас столиком с молодым человеком, похожим на автослесаря. Они о чем-то договаривались. Член яростно отстаивал свою позицию, вскидывал руки к потолку, негодовал и умолял собеседника одновременно. Я дружески помахал ему рукой, но Член недовольно посмотрел на меня, не узнавая, а когда узнал, показал мне язык.