Разве нельзя было понять, что путь человечества, указанный Богом и его отсутствием, неизбежно ведет к глупости?
Определился, наконец, главный дар нашего времени — бездарность.
Расцвели ромашки бездарности на лесных полянах в лунную ночь на Ивана Купала. Ромашки бездарности. Любит — не любит, плюнет — обосрет.
Постойте, скажете вы, а вот как же все эти Биллы Гейтсы?
Ну, хорошо, вглядитесь, ромашки, в Билла — ведь он тоже за свою жизнь поглупел. А рядом с ним и другие разработчики, которых так любят поглупевшие люди.
— Ну, только идиоты могут выступать против компьютеров! — скажете вы, поглупевшие люди.
Это — да, поглупели читатели вместе с писателями, поглупели таланты, ромашки, поклонники, лютики. Нет, конечно, кто же против компьютеров — это все равно как выступить против автомобилей, но автомобили нередко убивают.
Поглупели книги, журналы, афиши, аэропорты. Поглупели Внуково, Шереметьево, Домодедово и одновременно с ними вся большая стая самолетов. Поглупели военная авиация, бомбардировщики, шпионы поглупели.
Генералы сильно поглупели.
Поглупели фильмы, а также режиссеры фильмов, актеры, сценаристы, художники по костюмам.
Поглупела эта страшная блядь — телевизор. Даже по сравнению с другими блядьми, телевизор отличается глупейшей блядовитостью. Поглупели тележурналисты вместе с террористами.
Поглупели друзья и враги народа, да и сам народ просел и смертельно поглупел.
Глупеют сосны. Глупеет лес, глупеет климат, залог небес — глупа поэзия, ссыт мудрец, проходит жизнь, уму конец.
Вот такая, можно сказать, хренотень.
Поглупела, завяла и сама эта хренотень.
Глупеют половые органы разных форматов. Глупеют руки и ноги разной величины. Глупеет лев — царь зверей. Всё глупеет.
Летим дальше. Рвем, вырываем ромашки.
Поглупели наши друзья, любовницы, шоферы и массажистки. Поглупели песенки и фотки. Поглупели резко слова, грамматика, фонетика, физика, язык поглупел, да и я сам глупею на ваших глазах.
Мы вступили в новое глупое время, время глупого опасного блефа, время мобилизации, время, когда глупеют ядерные ракеты и черные ящики президента, тонут большие посудины, глупеют кремлевские стены, и — мавзолей ужасно поглупел.
Ну что сказать?
Вся надежда на вас, глупеющие читатели. Может быть, не оголим своей глупости до конца, останемся в нижнем белье бездарности, сохраним стринги здравого смысла. Аминь.
17. Сходи в Кремль
На родительской кухне, где на подоконнике цвели фиалки, мы с сестрой О. сидели, курили.
— Сходи в Кремль. Иначе меня посадят.
Я даже не стал спрашивать: к кому? Нет, я все-таки спросил. Чтобы не ошибиться в своей правоте.
— Ну да, к этому фрику…
Вся интеллигенция тогда ненавидела Ставрогина. Он был молодым отцом национальной перверсии. Ни о ком другом в стране интеллигенты и оппозиционеры не рассказывали бóльших мерзостей. Он был красив красотой тогоСтаврогина. В университете на втором курсе я написал курсовую работуРелигиозный идеал Достоевского в «Бесах», и мой научный руководитель Константин Иванович Тюнькин потупился: можно я поставлю вам четверку? Ну, я тоже потупился.
— Ты с ума сошла! Мало того, что он фрик! Выйти на него практически невозможно.
— Ну, пожалуйста…
— Пошли есть лимонный торт.
Мамин lemon pie — шедевр. В стране коммуналок, дощатых сортиров и пыток он звучал как вызов.
— Я попробую… — невнятно пообещал я.
О. задержалась у кухонной двери:
— Ну что ты все время споришь с мамой… Оставь ее в покое.
— Она меня бесит.
— Пожалей ее. Она старенькая.
— Я не хочу считать ее пациенткой.
В революционных терминах О. была большевиком, а я — меньшевиком. Мы боролись за общее дело, но если я был за софт-пауэр, то сестра била наотмашь. Она устроила выставку в Сахаровском Центре «Страна-порнография». Особенности русского порно для познания «нашего подсознательного». Мысль — лихая, но голые жопы, на мой меньшевиcтский взгляд, перевешивали.
Если в эпоху зрелого социализма я устроил скандал с альманахом Метрополь, то сестра во времена Великого Гопника ответила на это скандальной выставкой. Мы — квиты.
Она выставила порноматериалы так, что их нужно было подсматривать через дыры в простынях, которые от пола до полотка висели в выставочном зале. Посетители вставали на стулья или лезли на стремянки, занимались вуайеризмом — моя младшая сестра была сорвиголовой.
Хотя экспонатов было не более сорока, выставка стала хлесткой пощечиной общественному вкусу. Официально в стране, вроде, не было цензуры, пиши и выставляй что угодно, но власти взбесились, увидев в выставке диверсию.