— Крутая порнуха, — сказал я. — А ты не врешь? Похоже на фантазм.
О. пожала плечами. Что это значило, я так и не понял.
— Он взбесился и выстрелил в парня, — продолжала она. — Парень упал, обливаясь кровью. Он выстрелил второй раз, добил украинца. Я была как в столбняке. Я не представляла себе, что такое расстрел.
— Но тебя трудно удивить смертью!
— С чего ты взял? Ерёма протянул мне пистолет. На. Убей ее. Я взяла пистолет. — Я лучше тебя пристрелю. — Ерёма помрачнел: — Ладно, хрен с тобой, — Вырвал у меня пистолет. — Уведите ее! — Девчонку уволокли. Что с ней стало потом, я не знаю.
— Святой Ерёма! — воскликнул я. — Скажи правду. Я никому не скажу. Он хорошо плавал?
— Он был бухой. Я тебе сказала.
— Ты потащила его на дно?
— Не скажу.
— Если не скажешь, я не буду больше ходить в этот чертов Кремль! Будешь сидеть в тюрьме. Смотри, тебе Ерёму пришьют!
— А тебе пришьют Члена. Уже все знают, что это ты толкнул его на преступление.
— Ему оторвало обе руки?
— Да-а, — подтвердила она недовольно.
— И тебе не жалко его?
— Жалко у пчелки, — отделалась О. детской присказкой.
4. Америка. Татьяна и Нобель
В свои восемьдесят с лишним лет она была ну прямо как леденец на палочке, который хотелось все время лизать. Лизать и облизываться. И дальше лизать… Истинная красавица. Худая, стройная, вся куда-то летящая вверх, женщина-лестница, старуха-полёт, с длинными, как будто виноградными, кистями рук, длинными пальцами, яркими пигментными пятнами, морщинистыми, черепашьими ладонями.
И этот ее взгляд — взгляд неприступной крепости с шаловливыми подвесными мостами, с рыцарями, сбежавшими из русских балетов, — неприступной крепости, хранящей сундуки памяти.
Таких сундуков у нее было бесчисленное количество. Их бы хватило на множество жизней. Она и была этим множеством жизней. Сундуки толпились по годам и по странам. Там были русские сундуки, а также — французские, польские, американские. Отдельно на вешалках висели шляпки. Сотни шляпок. Когда шляпок много, тогда это уже не шляпки, а какие-то странные, перемещающиеся половые органы, небрежно прикрытые черной вуалькой или посеребренные пикантными блесками.
У нее был прекрасный развратный рот, который она по привычке прикрывала рукой, чтобы не выглядеть слишком желанной. В первый же день нашего знакомства, когда мы остались с ней совершенно одни, на краю бассейна с морской водой, которую качали из Атлантического океана, а океан находился черт знает где, она мне сказала со знанием дела:
— А ведь у вас, дорогой мой, порочный рот.
— У вас рот тоже порочный, Татьяна.
Тогда я ее в первый раз назвал вот так просто Татьяной, и она, на секунду задумавшись, позволительно ли это с моей стороны, рассмеялась.
Среди сундуков в этой неприступной крепости, в которых что только ни валялось: и эмигрантские вечеринки, и аристократическое барахло, и дипломатические депеши, — был один сундук, который вызывал всеобщий интерес. Благодаря именно этому сундуку она была королевой. В этом сундуке лежал Маяковский.
Да, тот самый Маяковский, который ради нее хотел остаться в Париже или который исключительно ради себя хотел бы забрать ее в советскую Москву. Из трех примерно десятков реально гениальных стихов, сравнимых по масштабу с картинами Вермеера, два-три шедевра были посвящены ей и рождены их любовью тогда, когда он уже давно перестал быть Вермеером.
Где-то на горизонте усадебного парка громоздились скульптуры мужа Татьяны (похожие как две капли воды на работы француза Фернара Леже), которые, признаться, казались мне мужицким искусством. Но муж Татьяны был, однако, всесильным Алексом с тонкими усиками, законодателем мод, повелителем журналов, патроном целой толпы знаменитостей.
— Только не привозите нам черной икры, — сказала Татьяна. — Нам все норовят привезти черную икру. Холодильники ломятся от черной икры. Вы какую предпочитаете?
— Я? Паюсную, — сказал я.
Она одобрительно кивнула головой.
— У нас недавно был Вознесенский, — сказала она.
— Ну да, это такой поэт… Он тоже привез черную икру. Много черной икры. Знаете, на кого он похож? На приказчика. Он такие пестрые шарфики носит.
Я с интересом посмотрел на Татьяну, но ничего не сказал.
— Хотите паюсную?
— Ага.
— Я — тоже.
Она позвала служанку.
Мы пили белое вино и заедали его паюсной икрой.