— Отец моего мужа, — облизала икорные пальцы Татьяна, — был умным российским экономистом. Когда в Совдепии надумали делать нэп, Ленин с Троцким пригласили его к себе, чтобы он запустил рыночный механизм. Через три месяца страна ожила. Ленин с Троцким снова позвали его: «Мы вам очень благодарны. Экономика заработала. Говорите, что вы хотите за это?» Тот посмотрел на Ленина с Троцким и сказал: «Я хочу отсюда уехать. Навсегда!»
Мы развеселились. Я даже не стал спрашивать, апокриф это или нет — мы с Татьяной уже поднялись над историческими реалиями, и мне ужасно захотелось обнять, поцеловать, приголубить ее старое, ветхое, легендарное тело. Маяковский был и остается самым культовым русским поэтом ХХ века. И хотя его практически никто не читает, но зато каждый знает, что он умел с ума сходить от любви. Причем, не просто сходить с ума, а страдать на всю вселенную. Так вот Татьяна — родник гиперболических страданий, ставших копилкой самоубийства — здесь, рядом со мной, в нежном Коннектикуте, уже вся в паюсной икре. Я осторожно взял ее за желанную костлявую руку, уже отчасти чувствуя себя Маяковским, и тогда Татьяна царственно сказала:
— Слушайте, а почему бы вам не поплавать в нашем бассейне? Здесь морская вода.
Я посмотрел ей в глаза и кивнул.
— Вы плавайте туда-сюда, а я буду за вами наблюдать.
Это звучало, как приказ. Наверное, она так же разговаривала с Маяковским. Не знаю, был ли у них бассейн, но у нас с ней бассейн был точно. Я снял с себя черную футболку с портретом Кафки и надписью по-английски: «Kafka didn’t have a lot of fun either» (Кафке тоже было невесело).
— Откуда она у вас? — спросила Татьяна.
— Знакомые шведы подарили.
— Шведы… — задумчиво произнесла она.
У нас росло количество пауз.
— Ну чего вы не раздеваетесь? Снимайте! Снимайте!
Я всё снял и нырнул в воду. Она поднялась во весь рост и подошла к краю бассейна.
— Не хотите поплавать? — спросил я.
— Я лучше посмотрю.
«Господи, — подумал я. — Что бы на это сказал ранний Маяковский? А поздний?»
Но Маяковский, честно говоря, меня волновал все меньше и меньше. Я вдруг понял, что это уникальный момент, что у меня никогда не будет такой возможности. Я вспомнил, как Толя Зверев — замечательный художник — жил на улице Горького вместе со вдовой Асеева, тоже, надо сказать, другом Маяковского, и как мне Толя рассказывал… А у меня, как назло, никогда не было ни одной старухи! А Толя говорил заманчиво: они пахнут грибными местами, мхом, трухлявым пнем и опятами…
Я мотнул головой, отгоняя мечты.
— Вылезайте! — скомандовала Татьяна.
Я вылез — она откровенно оглядела меня, сверху до низу, как своего подданного. Она понимала в подданстве толк.
— Хотите полотенце?
Ну да, я хотел, я все хотел, дайте мне полотенце. Она подбросила мне полотенце, как любовную записку… Или у меня уже поехала голова?
Я сел в шезлонг. Мы молчали. Я наконец спросил:
— Вот ходят слухи, что Маяковский… Что у него не всё получалось…
— Что вы имеете в виду? В сексе?
— Да.
— У него все было в порядке.
«О! — подумал я. — Ответ из первых рук. Ближе этих рук вообще ничего нет. Надо сообщить литературоведам».
— Он был умный? — спросил я.
Ответ был неожиданным.
— Он был остроумным, — сказала Татьяна. — Вот Бродский — он умный. Мы с Алексом помогли ему с Нобелевской премией.
Я посмотрел на нее как на божество и как на вдохновение. Я сразу понял, что она говорит чистую правду.
— А вы собираетесь вернуться в Россию? — спросила она.
— Ну да, — сказал я.
В то лето я преподавал в Вермонте летний литературный курс в чудесном университете. Несмотря на то, что харрасмент брал свое, это было как раз время первой волны харрасмента, моя прекрасная аспирантка доверила мне свою американскую судьбу, и мы жили с ней душа в душу на кампусе со стрижеными газонами.
— Зачем? — спросила Татьяна. — Зачем вам возвращаться?
Я сидел рядом с ней, едва прикрытый полотенцем, с ней, которая когда-то хотела утащить Маяковского в Париж, и утащила бы, если бы другая девушка не уволокла его в Москву и не посадила на цепь.
— Пойдемте в дом, — сказала хозяйка. — Здесь становится жарко.
Я подхватил ее под руку, и мы двинулись в красивый просторный дом. Там, в этом доме, она мне сказала:
— Если вы останетесь, мы вам…ну вы понимаете.
Воображение разыгралось. Я представил себе, как брожу здесь по парку, среди огромных, многоцветных скульптур Алекса, сочиняю свою нобелевскую лекцию, думаю о неизбежном черном смокинге. Два соблазна. Татьяна и Нобель. Они вместе разглядывают мое полуголое тело… Я почувствовал приближение, стремительное приближение, могучую судорогу глобального счастья.