15. Раздевайтесь, товарищ Давыдова!
Порой между Великим Гопником и Маленьким Ночным Сталиным случались молчаливые терки. Хотя они оба не были расположены к сантиментам, но случались между ними и поцелуйчики, причем Великий Гопник норовил поцеловать своего старшего партнера в живот. А старший партнер любил укусить Великого Гопника в губы. Но вот что было обидно Великому Гопнику: перед сном Маленький Ночной Сталин обязательно говорил ему:
— Раздевайтесь, товарищ Давыдова!
Великий Гопник догадывался, что эти слова происходят из постельного грязного анекдота о любовнице Маленького Ночного Сталина из Большого театра. Но почему его, качка, хоккеиста, старший по званию называет «товарищ Давыдова» и предлагает раздеться?
— Раздевайтесь, товарищ Давыдова!
Великий Гопник молча раздевался. Затем они отворачивались друг от друга на широком ложе, и Маленький Ночной Сталин думал про себя, машинально ощупывая укушенный живот:
— Боже ты мой! До чего дожила Россия!
А Великий Гопник злился тоже не вслух:
— Никакая я тебе не товарищ Давыдова!
Он боялся сказать Маленькому Ночному Сталину «ты», а тот, отставной, боялся сказать ему, нынешнему хозяину, «вы». Но наступало утро, в окнах шумели сосны со своими лососиновыми стволами, и они оба дружно чистили зубы. Глянув на себя в зеркало, Великий Гопник хмыкнул:
— Всё! Больше пиво не пью. Растет брюхо!
— Пей «Киндзмараули», — поморщился Маленький Ночной Сталин.
Сев на толчок, Великий Гопник выразился так:
— В России, если ты сел на трон, главное — покажи зубы!
Они показали друг другу зубы и рассмеялись.
За завтраком Великий Гопник по своей детской привычке ел хлеб щипками, как нищий, и это снова раздражало Маленького Ночного Сталина. Он вновь что-то бормотал:
— Боже ты мой! До чего докатилась Россия!
Потом сказал жестко:
— Слушай, ты верни балтов, да? Эстония, Латвия, Литва — это как три загулявших жены. Их надо вернуть. Вернуть и выпороть за неверность.
— Я выпорю, — поклялся Великий Гопник.
— Хорошо, — кивнул Маленький Ночной Сталин. — А Польшу? Эту вонючкуты тоже верни.
— Это вы правильно выразились: вонючка! — захихикал Великий Гопник.
— Не люблю. И ты ее, знаю, не любишь!
— Как вы ее рубанули в 39-ом! — восхищенно сказал Великий Гопник.
— Но не добили, — пожал плечом Маленький Ночной Сталин, отводя от себя восторги младшего товарища. — А надо было добить. И финнов не добили. Надо было одним рывком, а мы затянули. И немцы стали нажимать, и вредителей в армии мы не всех раскрыли. Финнов тоже верни!
— Я обязательно…
— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — неожиданно оборвал его Маленький Ночной Сталин. — Пойдем, дорогой, пройдемся. Пойду размять я ноги, за дверью ты стоишь…
— За какой дверью? — насторожился Великий Гопник.
Маленький Ночной Сталин покрутил в руках трубку.
— Ты бы меньше доверялся китайцам, — неожиданно посоветовал он.
— Так они ж друзья, — невольно отпрянул от него Великий Гопник.
— Тем более не доверяй… А то, видишь ли, раскидался тут амурскими островами!
Маленький Ночной Сталин аккуратно положил трубку в нагрудный карман. Они вышли молча из триумфального, уродливого дворца. Далеко внизу перед ними плескалось под солнцем Черное море.
16. ПТК
В Париже в Елисейском дворце за минуту до общей фотосессии мы оказались втроем: Великий Гопник, Эдик Радзинский и я. Эдик вел в ту пору на телевидении историческую программу, и Великий Гопник сказал, что когда он видит его на экране, он никогда не переключает… и как-то по-детски показал рукой, как бы он мог переключить, с натугой, такое вот щелкающее устройство, но вот, не переключил.
Это устройство называлось ПТК. Переключатель-барабан с тугой пружиной. При частом переключении ручка телевизора разбалтывалась или вообще рассыпалась. Тогда в дело шли пассатижи. Преданья старины глубокой. Великий Гопник правил страной с помощью ПТК. Потом в дело пошли пассатижи.
17. Он не читатель
Я позвонил Ставрогину в четверг. Поздно вечером. С либеральной тусовки на Пречистенке.
— Статья написана, — прокричал я, пересиливая шум гуляющей оппозиции, но на самом деле испытывая судьбу. — Если вы хотите ее прочесть до публикации, я пришлю.
— Не надо!
Вот ведь — ничего не боится!
Да, как я уже сказал, надо было обладать большим мужеством, чтобы написать целую поэму в стихах, четырехстопным ямбом, с рифмами.