Потеряв утопию как основу национальной идеи, Россия сама себя привела к новой и единственно возможной идеологии. Имя ей — чекизм.
Чекизм является сегодняшней государственной крышей. Призвана вся чекистская рать — от курсантов до отставников. Остальные, как у Достоевского в «Бобке», бесстыже обмениваются посмертными мнениями. Чекизм — это, сказал бы Ленин, последний клапан. Смысл этого явления неоднозначен. Он имеет исторические корни и в разных видах под разными лейблами опробован в государственной машине России, начиная с Ивана Грозного.
Народ сам по себе является ударной идеей чекизма, который стремится содержать народ как клиента, нуждающегося в постоянной опеке. Несмотря на то, что народ — архаическое и ложное понятие, в России у этой лжи еще не исчерпан ресурс и при умелом ведении дел им еще можно пользоваться.
Внешним врагом России легко сделать кого угодно — стоит только захотеть (опять же поляки!). Что касается внутреннего врага, то чекизм стремится к организации уникальной национальной ниши. Наша самобытность (что бы ни вкладывать в это слово) — конек чекизма. Нет, больше того: Первая Конная армия. Здесь чекизм и патриархия могут застыть надолго в скульптурной позе Мухиной. Коммунизм в России не продуктивен, а для капитализма не продуктивна Россия — все сходится.
Чекизм инстинктивно движется выполнить запросы простого народа. У нас не любят, если сосед (тем более, еврей, а нынче украинец) живет лучше нас. Богач — вор. Даже зажиточный человек — не наш. Слово «кулак» выдумал народ, а не коммунисты. Но мы зато охотно допускаем, что начальство может и даже отчасти должно жить лучше нас. Мы с детства ходили по Грановитым палатам и уважали роскошь начальства. Начальство для народа — неизбежное, сакральное зло, с которым надо мириться до поры. Рифмуется: возьмись за топоры.
Деньги власти мы уважаем больше, чем власть денег. Дары, подарки и дачи мы любим больше, чем свою работу. Чекизм (на уровне, прямо сказать, гениальности) выстраивает начальственную вертикаль: он дает возможность начальникам обогатиться (почти бухаринский ход), а догадливому богачу — влиться в послушное начальство. Чекизм пришел к тому, чтобы возглавить Россию на всех ступенях власти.
Понятно, что при таком казенном производстве мы далеко не уедем — но куда нам ехать? Простой народ удивительно неприхотлив. Главное: не дразнить. Мы останемся у себя дома и немного прикроем окна. Понадобится больше — прикроем еще больше. Идеально было бы либо окружить себя китайской стеной, либо завоевать весь мир.
Чекизм неотрывен от действительности и информирован лучше всех. Чекизм знает: достаточно придумать заговор декабристов и посадить сто человек — Россия замолкнет на годы. Тридцать лет молчала Россия при Николае Первом — идеальный пример. Тридцать лет — нормальный срок. Это ровно столько, сколько отделяет любого зрелого чекиста от заслуженной пенсии.
Конечно, чекизм будет стремиться к тому, чтобы обрасти какой-то подходящей идеологической шкурой. Голый чекизм, при всей его замечательной «фитнесси», может простудиться на сквозняках мировой истории. Если чекизм, с приятной горчинкой цинизма, имеет государственное право на безнаказанность, если он говорит то, что не думает, и делает все, что считает необходимым, ему нужна, по контрасту, красивая моральная ширма духовных и душевных оттенков.
Есть ли у чекизма реальные слабости?
Они заключаются лишь в отражениях. То на Западе подложат нам «украинскую свинью», то в самой России какой-нибудь сбесившийся мошенник объявит себя борцом с нашей коррупцией.
Но с каждым днем крепчает наша хватка.
Цикличность, или сказочный круг, российской истории обещает, конечно, в будущем отмену крепостного права, пору реформ, революцию арктических цветов — но это потом. А сейчас чекизм — единственный гарант целостности России. Каратель, правда, не созидатель. Но фатализм есть фатализм есть фатализм.