Постепенно сложился кружок. Кружок стыдился самого себя. Его участники в глубине души считали себя извращенцами. Они лакомились рассказами о русских странностях. Они нелогично и непроизвольно были вовлечены в красоты бездарности, прелести непотребства. Их каждый раз поражали миллионы русских абортов, тысячи брошенных детей — все это роилось в их сознании. Они кайфовали. Они никогда не хохотали так, как когда слушали рассказы о России.
Они с отвращением шли в русское посольство, их раздражало все официозно русское. Но они страшно боялись в начале 1990-х, что Россия изменит себе, двинется западным путем, и причин для хохота станет меньше. Они просили меня: только не перерождайтесь! Но их боязнь длилась недолго. Россия себе не изменила.
Я стал душой их общества. Когда я приезжал в Париж и звонил Д., он устраивал ужин.
— Мы больны русской болезнью, — признавался он.
Не только Д., но и остальным участникам кружка «русской болезни» снились сны самого безумного содержания, страшные, нелепые, в которых они общались с ментами, топорами, ломом, которым дворники отбивали в дипломатических дворах лед, горничными, таксистами, МИДом.
От меня требовались рассказы. Я рассказывал — они не хохотали только тогда, когда Россия вела себя более-менее по-человечески. Они не верили. Смотрели на меня с подозрением. Я не знаю такой другой страны, которая могла бы вызвать у них подобные реакции. Африка? Они слишком хорошо знали Африку, чтобы над ней хохотать. Китай? Тоже нет. Латинская Америка, Полинезия? — Ничего подобного. Им нужна была Россия, чтобы повеселиться от всей души. Над французами эта компания не смеялась.
Мне трудно представить Д., который бы сказал:
— Не обижай женщину, — как нередко говорят французы. — Ее и так обидит возраст.
Или:
— Почему француженки много улыбаются?
— Чтобы скрыть свои злые лица.
В один прекрасный день Д. побежал на заседание, вернулся — вдруг хлынула горлом кровь. Он потерял сознание. Жена растерялась, не сообразила, что надо делать. Потеряла время. Он умер по дороге в больницу.
После смерти Д. я прожил какое-то время в его квартире. Она была забита книгами, всякими журналами, которые падали на пол. Всего было слишком много. Борясь с падающими картинами, статуэтками, колоннами, цветами в горшках, я подумал, что для него русская глупость была той самой болезнью, которая должна была остаться на границе и не перешагнуть на Запад. Я же смеялся над тем, что связывает меня с цивилизацией. Порочный круг. Я согласен с моей немецкой подругой-журналисткой Керстин (она тоже бывала у Д.), что на Западе нет пронзительной экзистенции.
Д. был убежден, что души нет, что после смерти — ничего. Вот он был — вот его нет. Я пришел к вдове. Впервые я был в этой квартире днем. Из окна впервые увидел парк — обычно за окном было темно. Хороший вид. Фотографии внуков — их любимая дочь вышла когда-то замуж за армянина. За всю нашу дружбу я не слышал от него ничего, кроме вопросов о России. Умер французский журналист Д. — как будто лампочка перегорела. Ничего, вкрутят новую.
33. Транс
Король Побе — самый справедливый король. Он правит мудро в своей провинции, на границе довольно светской страны — Бенина и 100-миллионной бандитской Нигерии, которую все в Западной Африке боятся. Его подданные верят в разных богов, одни — в Христа, другие — мусульмане, остальные — вудуны.
— Не понимаю, кто тут у вас главный Бог? — спросил я короля.
— Бог — един, — гостеприимно ответил король.
Я привез королю, по его просьбе, большую бутылку шотландского виски и 50 штук шариковых ручек BIC для детишек. Король был тронут. Мы сфотографировались.
— Как мне вас называть?
— Зовите меня просто Кинг, — сказал король.
Я сидел перед Кингом на лавочке, а он сидел на троне в королевском дворце, немножко, конечно, похожий на председателя колхоза, но только совсем немножко. Во всяком случае, люди падали перед ним на колени и наш посольский шофер — африканец — тоже радостно упал и пополз.
— Кинг, вы смерти боитесь?
— Конечно, нет, — ответил король. — Потому я и король.
Они делают надрезы на ступнях, и змеи их не кусают.
— Ну что там у вас случилось? — спросил Кинг.
Когда и где двукрылый флеботом укусил мою спутницу, немецкую крэзи-журналистку Габи, кто теперь знает, но укусил, и она заболела смертельной формой полюдизма: тропической малярией.
— Ты похожа на трехзвездочный «Гранд Отель», в котором поселились непрошенные гости, — печально шутил я, глядя, как она умирает.
— Ты всегда недооценивал меня, — стучала она зубами от лихорадки.