— Я вижу море.
Я вижу море! Какая хуйня! Я понял, что у нас нет никаких шансов. А тогда, по дороге на дачу, Вера Аркадьевна, высморкавшись в белый платок с красной каемочкой, сказала мне:
— Я долго думала, как поступить. Ведь любимая моя поэтесса — это страшный сигнал тревоги. Они могли бы меня выбросить вон с ребенком на улицу… Как отомстить? — думала я. — И тут мне на ум пришел ты. Понимаешь, ты, конечно, не модная поэтесса, но ты реальный конкурент Балуева, соперник того же уровня… То есть с тобой не стыдно.
Я посмотрел на нее.
— Ты угадал. С тобой не стыдно ему отомстить!
На даче мы, не откладывая, принялись мстить Балуеву. Сначала месть у нас не очень-то получалась. Мы оба нервничали. Вера Аркадьевна сильно вспотела от волнения, и в спальне повис запах перепуганной женщины. Но мы преодолели сложности. Меня привлек к себе ее черный, по-пионерски задорный лобок. Вера Аркадьевна с облегчением выпустила газы.
— Жизнь продолжается, — одеваясь, неожиданно процитировала она своего мужа.
Я как успешное орудие мести с легкостью согласился с ней. Кто бы мог подумать тогда, что она так раздобреет и проклянет меня за мою связь с властями!
Балуев, ты представляешь, что ты сам несешь! Связь с властями? У меня? Вы посмотрите на меня! Вы что охуели совсем! И мы закружились в каком-то неслыханном клубке мести.
Вера Аркадьевна отомстила Балуеву; я, оскорбленный клеветой, взялся с честным чувством мести сочинять о том, как Вера Аркадьевна взяла меня в качестве орудия мести, но не написал, не потому, что месть — плебейское, блядское чувство, а потому, Балуев, что ты неожиданно ушел от нас. Жизнь продолжается. Без тебя. На панихиде говорили, что, может быть, это самоубийство… но кто знает? И ты не скажешь?
Балуев покачал головой.
Вот видишь, а Вера Аркадьевна у гроба сухо кивнула мне и отвернулась: смерть — не помеха ненависти. Я не пошел на твои поминки. Хотя ты — великий человек, Балуев, и мне много чего хорошего хотелось сказать о тебе. Но я не пошел. Да меня и не позвали. А теперь ты приходишь и мстишь мне своими визитами, Балуев, за давний коитус с Верой Аркадьевной. Пугаешь по ночам в Москве, в Берлине, в Италии, но пуще всего пугаешь на даче, месте Веры Аркадьевны мщения.
— Как можно спать с женой друга? — я вижу в глазах твоих немой вопрос.
Это ты, певец женских выхлопных газов, мне его задаешь!
Как объяснить тебе, мудаку, что в России закончилось бескомпромиссное время, что теперь либо на выход, или на компромисс. Не объяснишь. И не надо. У нас в России оправдываться нельзя, оправдываться — значит прогнуться, вот тогда ты меня действительно утащишь черт знает куда, Балуев, а так, просто так — без всяких оправданий — жизнь продолжается.
37. Новый год
На Новый год Ставрогин в половине первого ночи позвонил и поздравил меня.
— Тише! — сказал я родственникам. — Кремль звонит.
Кремль звонил как ни в чем не бывало. Я ничего ему не сказал про сочинское отравление.
Он помолчал. Сыворотка Востока! Его манипуляции тонкого кремлевского льстеца сводились к игре масштабов. На Западе он преувеличивал беды и преуменьшал достижения, тогда как у нас масштаб бед вообще исчезал за солнечной пирамидой успехов и государственного счастья.
— Я давно хотел вас спросить. Это трудно — устроить перевод моей поэмы на какой-нибудь европейский язык?
— Можно попробовать.
— Где?
— В Германии.
— Попробуйте.
Я понял, что моя многоходовка снова тронулась в путь.
Когда в Германии оперативно вышел роман в стихах «Дракон в тумане», (правда, без рифм, белые стихи), Ставрогин попросил помощника отдать его перевести обратно на русский язык, чтобы проверить верность оригиналу. Нет ли подлянки? Не напечатали ли под его фамилией какой-нибудь пасквиль?
Через пару недель Ставрогин позвонил мне:
— Я только что вышел из кабинета Начальника. Все в порядке. Будет штраф. Незначительный… Но Церковь сопротивлялась.
Он был немногословен. Я рассыпался в благодарностях.
Я тут же позвонил сестре О. Я был за рулем. Это было возле Смоленки, на Плющихе. На следующее утро должны были объявить приговор.
— Все в порядке, — сказал я.
— Что в порядке? — насторожилась сестра.
— Тюрьмы не будет.
О. что-то ответила, но я не расслышал. Плохая связь.
38. Приговор
На следующий день мы с Шурочкой пришли в суд. Ряженые казаки со знаменами толпились в сквере. В пыльном зале суда стояла куча народа. Судья читала монотонно, долго-долго. Прокуроры стояли — такие два мальчика. Наконец она объявила приговор.