— Но это был уже символ новой эры, — промолвила Карина Хрусталёва, снимая с себя последнее, что на ней было — черные носки.
40. Шок
О. кинула меня прямо сразу после суда, когда я пошел ее поздравлять, а она там крутилась в коридоре с адвокатами. Она сказала:
— Ну спасибо, но это не ты. Твой Ставрогин — сволочь и мудак, а мои адвокаты тонко действовали через правительственного либерала Д., — тут она назвала фамилию тщедушного системного либерала, попавшего в правительство.
Этим она меня срубила под корень. Я просто так и рухнул. Это было одно из сильнейших переживаний жизни. Красная площадь мне отомстила! Я и вида не подал, что О. меня срубила под корень. Стоял-улыбался тому, что ее не закрыли.
Но внутри этот шок разложился, распался на странные фантазии. Совсем не политического толка. Я — не политик. Я не хотел наказать О. Но мне очень захотелось что-то с ней сделать. Что-то.
41. Диссиденты и патологоанатом
— В Бога, действительно, трудно поверить. Бог дал человеку слишком мало доказательств своего существования. Ну, какие-то крохи есть, но доказательств принципиально не дал. А кровавый режим — вот он. Лезет из кожи вон, вылезает из телевизора, кричит свои позорные кричалки. Так как же его не возненавидеть?
— К чему это ты? — поморщился я.
— Ты никакой не диссидент! — заявила моя сестра О. — Ты радикальнее диссидента.
— В смысле?
— Ты — патологоанатом отчизны.
— Бред!
— Почему бред? У властей, конечно, тоже есть подозрение, что она сдохла, и некоторые хотят соскочить и бежать далеко, но их хватают, сажают, а другие дрожат. А самые глупые считают, что подмороженная страна — отличное дело!
— Ну, подморозить — не убить…
— А ты, брат, как муравей, бегаешь по трупу. Это уже пост-Россия, той, прошлой, нет и в помине. И чтобы ее воскресить, нужно чудо. Но где его взять?
— Что ты несешь!
— Ты черпаешь сюжеты из этой трупной жизни, ищешь причины смерти. Но ты не призываешь всех стать патологоанатомами. Это не практично. Было бы глупо выйти к людям, как на картине Иванова, и крикнуть:
— Ребята, вы живете на трупе!
Они бы тогда хором:
— Да пошел ты на хуй!
О. помолчала и добавила:
— А труп кричит: я лучше всех!
— Помолчи!
— Не нравится? И верно: зачем освобождать труп? Режиму я уже давно не ставлю отметки, хотя есть еще такие поддиссиденты, которые все удивляются, а как же так? Почему онитак плохо себя ведут? Но это — особая профессия — удивленцы. Сосуны новостных лент! Девки-удивляки и парни-удивленцы.
— Не морочь мне голову! — отмахнулся я от страшных слов моей сестры О.
42. Под сенью мировой глупости
Мы взяли с О. Артура-Горемыку, его густоволосую красавицу Алину, погрузились в наш внедорожник и поехали куда глаза глядят. По дороге мы видели разоренные дурью города, замученные идиотизмом деревни, пораженные глупостью трупы. Мы бежали из Москвы. Москва златожопая. Началась известная форма русской жизни под названием скитание.
В Германии глупость выродилась в обращении к нацизму-light. Европа искала вакцину от глупости, но не находила и вымирала, как от чумы. Французы по всей стране развесили баннеры La bѐtise tue — «Глупость убивает». В борьбе с глупостью они ввели электронную бюрократию. Страна остановилась. В парижском аэропорту «Шарль де Голль» не было ни единого человека. Самолеты стояли молча. Это было удивительное одиночество самолетов.
Французы были изумительны. Примерно половина из них готова была сотрудничать со смертельной болезнью. Но как? Как можно проявить свойственный им коллаборационизм? Вторая половина раскололась. Одни стали исповедовать философию отчаяния, другие каждый день выходили на демонстрации и упрекали правительство в бездействии. Глупость косила всех без разбора. Парижане умирали от глупости прямо на мостовой, но они делали это с достоинством.
Итальянцы снова стали богобоязненны. Испанцы под шумок эпидемии глупости просрали страну: от них отскочили и баски, и каталонцы.
Вдруг промелькнуло сообщение, что израильские врачи уже пробуют на мышах вакцину против глупости.
Мы попытались прорваться в Америку. Меня как «борца с глупостью» пригласили на конгресс в Нью-Йорк. Бедный Нью-Йорк! Он особенно жестоко подвергся нападению глупого вируса. Смертность превысила все мрачные ожидания. Пришлось перед больницами прямо на улицах устраивать военно-полевые морги. Нью-Йорк во время эпидемии глупости ушел в себя. Люди стали много пить (хотя там всегда много пили), вести беспорядочную жизнь. Выступая на конгрессе, я сказал, что глупость была всегда свойственна Америке не в меньшей степени, чем России. Мой американский опыт свидетельствует: американцы глупы по-умному. Американская глупость приносит свои плоды, в то время как при русской глупости плоды не созревают.