На этот раз вонь не только не покидала меня целый день, но впилась во все мои органы чувств. Я трижды был в душе, долго мылся — едва отпустило к вечеру.
Ночью скунс пришел ко мне и сказал, что я его предал. Вместо того, чтобы разобраться с Алисой, я захотел поддержать ее морально, и, если бы не сила его оружия, наша битва была бы проиграна.
— Но как я могу жениться на Алисе, если я женат?
— Но жена тебе изменяет. Вот так! — он встал в крутую похабную позу.
— Откуда ты знаешь?
— Видел! Вот этими глазами. Она кричала, она стонала, она так выла, как при тебе никогда не выла.
— С кем она мне изменяет? Чего молчишь? Признавайся!
— И дети тебе изменяют, и друзья, и коллеги смеются над тобой.
— Постой!
— Клянись, — с неприятным шипением сказал скунс, — что ты станешь моим и мы исправим положение.
Мне показалось, что он сейчас перднет своим зарядом, я испугался.
— Клянусь! — сказал я.
— Поклянись, что ты женишься на соседке.
— Клянусь!
— Или ты хочешь объясниться с женой?
— Почему нет? — обрадовался я передышке с клятвами.
— Слизняк ты, — презрительно сказал скунс. — Я таких ем без разбора.
В знак презрения он вонюче облегчился, задрав хвост.
Я стал блевать.
Проснулся весь облеванный.
Я уже слабо различал, где начинается явь, где кончается сон.
В полночь я шел в кровать не просто так, а сильно выпивши. Скунс ждал меня возле кровати.
— Поклянись, — сказал он, — что ты больше не будешь напиваться перед встречей со мной.
Мне было так дурно, что я поклялся.
Скунс выгнал меня на солнечный двор.
— Она под вишней, голая, иди и возьми ее.
— Где?
— Вон там, под вишней.
Как только я перелез через забор, следуя за скунсом, раздались новые крики Алисы. На весь поселок. Скунс выпустил свой снаряд и отступил от Алисиной задницы. Вернувшись на наш участок, он был отнюдь не удручен — напротив, полон огня.
— Прорвемся! — заявил он. — Ты женишься на ней!
— Но я же женат!
— Но жена тебе изменяет. Об этом знает весь мир! Вот тебе фотки!
— Да, это реально, — признал я.
Днем я трусливо оглянулся, сел в машину и рванул в город. На дачном перекрестке, где на старом красном щите висит красное противопожарное ведро без дна, стоял на задних лапах скунс.
— Клятвопреступник! — глумливо возопил он и так мощно выстрелил смрадом, что у меня заглох мотор.
Что было дальше, можно только догадываться.
20. Голгофа
Между тем, вязкое, тягостное следствие, как психотропная таблетка, разрушала сестру О. Я наивно продолжал удивляться тому, что за нее так серьезно взялись: ведь она всего лишь прикалывалась. Но еще Демокрит сказал: удивление — это отсутствие знания.
Конь власти скачет быстрее, чем тощая лошадь интеллигенции. Интеллигенции постоянно виден конский хвост и вываливающееся из-под хвоста говно власти.
Запоздалое удивление по поводу жестоких мер стало общей бедой разгромленной армии интеллигенции.
Но что такое русская интеллигенция?
Секта борцов за освобождение и счастье народа.
Кто разгромил интеллигенцию?
Ее неверные постулаты.
Это достойное течение русской мысли составляло неотъемлемую часть политического пейзажа и сложилось в кулак как ударная сила против вечного самодержавия. Но достаточно было промелькнуть куцей свободе, как секта прогорела. Народ как народ был полностью выдуман нашими образованными сектантами.
— У моего следователя, Николая Ивановича, в кабинете на стене висит как сувенир листовка РНЕ, — сказала О., остановившись по дороге к маминому лимонному пирогу.
— Он молодой?
— Высокий, худенький мальчик.
Ее действительно могли посадить. Но могли и не посадить. Могли дать условный срок. А могли и «закрыть». Русская тюрьма? Единственно честныйдиалог нашего государства с населением.
— Я не знаю на самом верху никого, — показал я глазами на потолок.
— Зато они тебя знают.
Мы усмехнулись похожими усмешками.
— А что толку? Я говорил с министром культуры.
— С этим мудаком!
«Ну как тут ее спасти? Она просит защиты у тех, кого презирает».
— И что? — нетерпеливо сказала она.
— Бесполезно.
За кулисами Вахтанговского театра после премьеры я встретил старого приятеля, бывшего дипломата, ставшего министром культуры и вместилищем православной веры. Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам. Он считался моим поклонником.
— Ну как ты? — ласково спросил министр. — Что пишешь?